— Истинно так! — прогудел Добрыня. — От своих отступиться — удачу потерять. Такое богам не любо!
— Племянника твоего возьму в детские, — решил Владимир. — Чую в нем доброго воина. И то сказать: кто за зло мстит бесстрашно, тот и добро не забудет. Пойдешь ли ко мне, малой?
— Меня зовут Олав Тр.. — звонко начал мальчик. И споткнулся на слове. Хотел сказать: Олав Трюггвисон, но вспомнил, что дядя сурово наказал: ни слова об отце. Не время еще.
— Меня зовут Олав, и мне честь — послужить такому конунгу, как ты! Клянусь молотом Тора: я сторицей верну тебе долг жизни и крови!
Ближние дружинники Владимира, собравшиеся в горнице, одобрительно закивали. В большинстве своем скандинавы, они видели в Олаве не одиннадцатилетнего мальчишку, а воина, доказавшего свою храбрость и удачу. По их закону взять жизнь кровника — не убийство, а право. А уж убить оружного воина втрое больше себя мясницким топориком… Возможно ли такое без помощи богов? А кого любят боги, у того будет все: деньги, слава, верная дружина.
— У него стать конунга, — шепнул своему соседу-свею нурман Торберг. — Быть ему великим вождем.
— Если его кровники убитого не прирежут, — шепнул в ответ дан.
— Быть ему великим вождем.
— Если его кровники убитого не прирежут, — шепнул в ответ дан.
— Ага! — ухмыльнулся Торберг. — Кишка у них слаба — против князя пойти. Мальчонка теперь — княжий. А князь наш за своих шкуру спустит и к воротам прибьет. Так-то!
Глава семнадцатая
Чужая невеста
Киев.
Лето 975 года от Рождества Христова
О том, что отец привез его подружку в Киев, Славка узнал от девки-чернавки, посланной самой Улькой. Не медля, Славка оседлал Разбойника и двинул на Щекавицу, где жили родичи Горомута. На подворье Славка девушку не застал — нашел неподалеку, на вечерних посиделках.
Примерно с десяток девок, рассевшись на скамеечках, вкопанных в тени приземистого, в пять обхватов, священного дуба, сучили пряжу и болтали.
На девушек благосклонно взирал малой божок Симаргл, вырезанный кем-то без особого почтения в виде добродушного пса с зачаточными крылышками на бурой спинке.
К дубу вела только одна улочка в две сажени шириной. На ней толклись с полдюжины парней и делали вид, что девки их совершенно не интересуют. Однако улицу перегораживали — мимо не пройдешь.
Славка, однако, даже не подумал сдерживать жеребца, и Разбойник, завидев чужих, заступивших дорогу, сердито раздувая ноздри (Ну? Кто посмеет встать у меня на пути?), пошел резвой рысью прямо на парней.
Те, по большей части — мастеровые да из младших купцов, — увидевши надвигающегося на них боевого коня, на котором горой возвышался опоясанный гридень в сдвинутом на затылок нурманском шеломе, вмиг освободили дорогу, и Славка торжественно въехал под дубовую сень.
Девки восхищенно ахнули.
Улька же зарделась, сунула кудель подружке и встала.
Славка красиво, как настоящий степняк, стек с коня наземь, подхватил Ульку, шепнул: «Здравствуй, моя ладо!» — легко, будто невесомую, поднял на вытянутых руках и опустил на конскую холку. Затем так же легко вновь оказался в седле.
Жеребец недовольно фыркнул: не одобрил дополнительную ношу. Но Славку его мнение не интересовало. Движение колена — жеребец, перебрав ногами, как танцор-скоморох, развернулся на месте и пошел коротким скоком вверх по улице, вынудив хлопцев опять податься в стороны.
Выехали к воротам, за которыми лежала дорога на Вышгород. В ворота неторопливо вползали селянские телеги. Сейчас два таких воза плотно перегородили путь. Трое дружинников без спешки объявляли груз и собирали мыто. Старший над ними, степенный пожилой гридень из тех, что служили еще князю Игорю, надзирал. Будь Славка на коне один, поднял бы жеребца и перемахнул через телеги, но под двойным грузом — не рискнул. Остановился. Гридень, здешний, щекавицкий, на Славку глянул равнодушно, а вот отроки засуетились, разогнали телеги, чтоб Славка мог проехать наружу.
По ту сторону ворот Славка снова пустил коня вскачь, съехал со шляха и поднялся на взгорок. За взгорком стояла роща: старые редкие деревья, а между ними — малинник. Еще дальше была полянка, на которой сочился из земли родник и стоял деревянный Волох с голодным черным ртом и свежим, невесть откуда взявшимся ромашковым венком у деревянного изножья.
Славка спешился, снял с коня Ульку, сунул Волоху в рот медную затертую монетку (на всякий случай), вынул из сумы и расстелил на травке синее корзно, снял тяжелый воинский пояс, уселся и с удовольствием стянул сапоги.
— Располагайся, — предложил он Ульке, похлопав ладонью рядом с собой.
Однако девушка приглашением не воспользовалась: так и осталась стоять.
Славка встал, подошел к ней, обнял.
Улька уткнулась лицом в Славкину рубаху и вдруг расплакалась.
— Ты чего? — изумился Славка.
Улька разревелась еще больше.
Славка решительно оторвал ее от груди (она сопротивлялась), взяв ее голову в ладони, заглянул в мокрое лицо.
— Ну вот еще… — пробормотал он обескураженно. — Улька-Улита! Я что, обидел тебя?
— Не-а… — всхлипнув, проговорила Улыса. — Ты хороший, Славка… Это у меня… Я… Меня батя замуж выдает! — наконец выдавила она и расплакалась еще пуще.
— Вот те на… — пробормотал Славка. Он был обескуражен. — А за кого?
— За сына смоленского купца. Юнеем зовут.
— А ты как… Хочешь ли?
Улька замотала головой:
— Не хочу. Батюшка говорит: купец тот дюже богатый, а парень у него — хороший. Добрый. Только мне все равно. Я этого Юнея и не видела никогда. Я тебя люблю! Я бате сказала… Соврала, что я от тебя непраздна.
Славка крякнул и отпустил ее.
— А Горомут — что? — спросил он.
— Сказал, что ты — славный гридень. А от гридня княжьего девке понести — не позор. Только ты, сказал, все ровно меня замуж не возьмешь. У брата твоего старшего до сих пор жены нет: родители твои всем сватам отказывали. А ты хоть и младший, но все равно нам не ровня. Правду мой батюшка сказал? Может… Хоть бы и младшей женой? — Она с надеждой поглядела на Славку.
— Эх, любо моя… — Славка вздохнул. — У нас, христиан, только одна жена. (И почему такая несправедливость?)
— Значит, не возьмешь, — обреченно проговорила Улька.
— Не позволят мне.
— Угу.
Не возьмет ее Славка. Матушка не позволит. Батя разрешил бы, однако жену огорчать не станет. В дворне говорили: когда батя сестру Йонаху отдал, матушка из дому ушла. Потом, правда, вернулась, но все равно. Еще надо сказать, что Славке не очень-то хотелось на Ульке жениться. Она славная и желанная, но… Вот кабы он мог много жен иметь, тогда другое дело. А уж коли только одна, так… не Улька.
— Ну тогда… — Улька решительно распустила поясок, быстро стянула через голову сарафан и исподнюю рубашку, встала перед Славкой, голая, белая, гордая — вздернутый круглый подбородок, вздернутый носик, вздернутые вверх маленькие сосочки на вздымающихся от частого дыхания небольших — ладонью накрыть можно — грудках.
Славке нестерпимо захотелось так и сделать: накрыть их ладонями, опрокинуть Ульку навзничь, разбросать в стороны белые ножки и…
Но он отвернулся. Верней, повернулся к суровому ликом Волоху, не спеша снял с шеи нательный золотой крест. Поцеловал и опустил в сапог. Потом поклонился в пояс и сказал торжественно:
