А брат Артём добавил: «А помнят девки не боль, а ласку».
«Это смотря какая боль», — возразил Ионах.
И оба засмеялись.
Славка не понял тогда, почему они смеются. Он сказанное — запоминал.
Потом пригодилось.
И — сейчас. Как ни хотелось Славке войти — ударом копья, но сдержался. Вошел мягко и плавно, медленно… Так наносят умирающему последний удар: клинок сам ищет верную дорогу к сердцу, а его хозяин лишь принимает последний вздох, последнюю дрожь. Глядя в глаза…
Глаза у Рогнеды были закрыты, а вздох и дрожь были не последними, а первыми. Тесная щелочка стала еще тесней… И еще тесней, когда Славка выплеснул первое, самое крепкое семя…
Груди у Рогнеды — большие и налитые, а бедра широкие, как у взрослой женщины. Она и есть взрослая. В ее годы у обычных женщин уже по двое-трое детей. Однако Рогнеда — княжна. Княжну выдают замуж не когда созреет, а когда находится подходящая партия. Могут и в пять лет выдать. И в двадцать пять.
Но женская природа одинакова и у княжен, и у холопок. Очень, очень истосковалась Рогнеда в своем девичестве. А близкая смерть, что орала по-нурмански по ту сторону кремлевских стен, только умножила телесную жажду.
Уже насквозь промокли льняные простыни, а Славка и Рогнеда всё никак не могли насытиться друг другом. Вроде бы совсем обессилят: полежат рядом, погладят друг друга… Потом хлебнут меду — и опять любятся.
Нравились они друг другу очень. Телесно. Славка — большой, мускулистый. Кожа — гладкая, вся в полосках старых шрамов. Руки, ноги — крепче дуба. Рогнеда для девы тоже не слаба. И лук натянуть умеет, и конем управлять. Бедра, колени, икры. Обхватит Славку ногами — крепко! А ступни мягкие, маленькие. Княжны по стерне верхом скачут, а не босиком бегают. Босиком — только по шкурам да по коврам в теремных покоях.
Всю ее изласкал Славка — от маленьких мягких ножек до самой макушки, вокруг которой короной свилась толстая девичья коса. Ее бы распустить следовало, а наутро заплести по-иному: не по-девичьи, а по-женски. Но близость их — тайная. Потому косой Рогнединой Славке играть можно, а расплетать — нельзя. И кричать — тоже нельзя. Потому не кричала Рогнеда — стонала тихонько, закусив пухлую губку.
Тихо было в тереме. Лишь время от времени перекликались дозорные на вышках. Замер полоцкий кремль. Прислушивался, как лютуют за стеной захватчики. Спали немногие. Ворочался на своем ложе полоцкий владыка Роговолт. Думал: что делать? Как спастись? И понимал — никак. Было у него двадцать больших сотен дружинников, осталось шестьсот пятьдесят человек.
Спали немногие. Ворочался на своем ложе полоцкий владыка Роговолт. Думал: что делать? Как спастись? И понимал — никак. Было у него двадцать больших сотен дружинников, осталось шестьсот пятьдесят человек. Было двое воевод — не осталось ни одного. Из двадцати сотников уцелело трое. Из ближников, старшей гриди, почти никого не осталось: все пали, прикрывая своего князя… Лежал князь, слушал, как буйствует враг в его городе. Городе, который он крепил и строил…
Когда пришел сюда молодой варяг Роговолт, совсем другим был Полоцк. Невеликое городище на слиянии двух рек. Ничего особенного. Но он, Роговолт, еще тогда понял: не простое это место. Здесь лежит важная часть торгового тракта. Здесь — одни из врат великого пути. Кто возьмет под себя здешние дороги и волоки, тот дивно разбогатеет.
Вот почему не поплыл Роговолт дальше на юг, как намеревался. Погнал прочь здешнего князька и стал править сам.
Дальше всякое бывало. И осаждали его. И сам осаждал. С новгородцами схватывались, считай, каждый год. С плесковскими тоже. В трудные времена, случалось, беловодский князь выручал…
Сейчас не выручит. Не успеет, даже если узнает о Роговолтовой беде. Да и захочет ли помочь? Не захотел породниться с Беловодьем Роговолт. Не отдал Рогнеду за княжича Трувора…
Из-за Рогнедки небось всё и вышло. Не оскорбила бы она Владимира, не наехал бы он сейчас на Полоцк!
Гнев против дочери закипел в груди Роговолта… Но князь смирил его. Не в Рогнеде дело… Не только в Рогнеде. Всё равно пришел бы сюда Владимир. Не нужен ему за спиной несмиренный Полоцк, ежели он на Киев идти собрался. А что на Киев — это сразу понятно. Полоцком такую прорву викингов не насытить.
А если замириться с Владимиром? Отдать ему Рогнеду…
Нет, поздно. Не пойдет Владимир на переговоры. Сам бы князь, может, и пошел, но Добрыня не даст. Этот — злопамятный. И умный. К чему переговоры, когда сила на твоей стороне. Если и говорить, то лишь о полной выдаче. Открыть ворота, отдаться на милость… На милость нурманов, что ли?
Нет, не откроет кремлевские ворота Роговолт. Будет драться. До последнего. Будут боги милостивы — умрет с мечом в руке. Умирать Роговолту не страшно. Пожил он долго и славно. А как сказал когда-то Святослав Киевский: «Мертвые сраму не имут».
Князь принял решение и закрыл глаза. Надо хоть немного поспать. Завтра — тяжкий день. Может, и последний…
Но сон не шел. Людей своих жалко. Особенно — детей. Особенно — Рогнеду…
Рогнеда ушла от Славки под утро, незадолго до рассвета. Славка сразу уснул. Спокойно. Этой ночью ему было очень хорошо. А будущего он не боялся. В свои восемнадцать Славка уже не раз побывал на краю, в полушаге от Кромки. Живой пока. Глядишь, и сейчас все обойдется хорошо. Главное — кремль удержать. А там, может, и помощь поспеет. Из Смоленска, к примеру. А может, и сам Ярополк с ратью придет. От Киева до Полоцка за седьмицу дойти можно, если двуоконь и поторопиться.
Славка был — опоясанный гридь. Но — молод. Потому в плохое не верил и думать о плохом не хотел. Однако вспомнилось: дядька Устах погиб. Вот беда-то…
Глава десятая
Последний бой князя Роговолта
— Я! Я первым вошел в этот город! И я — в своем праве!
Ярл Торкель — без малого восемь пудов мощи и ярости, спутанные волосы, заляпанные грязью и чужой кровью доспехи и одежда — навис над Владимиром.
— Я беру что хочу! Таков закон!
— Разве?
Непохоже, чтобы грозный вид ярла напугал новгородского князя.
— И давно ли ты стал хранителем наших законов, Торкель?
— Закон войны везде одинаков! Кто первым вошел в город, тот получает лучшее!
— Не спорю, — кивнул Владимир. — А кто первым вошел в город?
— Я! — рявкнул ярл. — Я!
— А я слыхал иное, — заметил Владимир. — Мне говорили, что из твоих людей первым встал на стену Гудмунд Желтый. А ты в город вошел, когда открыли ворота. Так ли это?
— Я слишком тяжел, чтоб прыгать на стену, — буркнул Торкель. — Или ты сам не видишь? А хёвдинг Гудмунд — мой человек! Он — всё равно что я. И я сам его награжу! Когда будем делить добычу, он получит то, что причитается.
— А ты? — спокойно спросил Владимир.
— Что — я? — не понял Торкель.
— Чей ты человек, ярл?
— Я — свой собственный! — Торкель гордо задрал бороду: мол, кто оспорит?
— А по-моему, ты — мой человек, — заметил Владимир. — У нас с тобой — уговор. Я дал тебе деньги, чтобы ты мне служил. Вот ярл Дагмар денег моих не брал. Он здесь, потому что он — мой друг. Если бы он сказал то, что сказал ты, я бы не стал с ним спорить. Но тебя, ярл Торкель, я нанял.
Рука взбешенного ярла легла на рукоять меча. Ближние гридни Владимира шагнули вперед, но князь остановил их движением десницы. Торкель свиреп, но он — не берсерк. Он сначала подумает…
