— Отстань от него, Скегги, — вмешался другой нурман. — Прав он. Пива хочешь, Горм?
— Н-не от-ткажусь! — Принял поднесенный холопом ковш, сдвинул немного вверх помятый исцарапанный шлем и в несколько глотков опростал емкость.
Пива хочешь, Горм?
— Н-не от-ткажусь! — Принял поднесенный холопом ковш, сдвинул немного вверх помятый исцарапанный шлем и в несколько глотков опростал емкость.
— Расскажи, как ты его? — спросил угостивший пивом нурман. — Как выследил громадину такую?
— Я его не выслеживал, — сказал Горм.
После пива он стал меньше заикаться, но слова все равно выговаривал плохо. Оно и понятно. Одна щека славного охотника изрядно распухла, и даже из-под шлема видно было, что раскровенена изрядно. Сразу понятно, что тяжко пришлось не только броне, но и тому, кто ее носил.
— Он сам напал, — сказал Горм.
— И ты его — один? — допытывался нурман.
— Трое нас было, — сказал Горм. — А можно еще пива?
— Налей, — велел стражник холопу. — А где же остальные?
Горм принял еще один ковш:
— О-о! Славно! Благодарю тебя…
— Рауми! — представился нурман. — Рауми Хальффсон.
— Благодарю тебя, Рауми. Трое нас было. Я и двое хольмгардцев. Ехали мы по тропе, а тут он выскочил. У меня лошадь шархнулась, споткнулась и упала. Выкарабкался, гляжу — хольмгардцы уже лежат. А зверь этот на меня бежит. Я его мечом рубанул, да он лапой махнул — меч мой улетел.
— И как же ты…
Горм приложился к ковшу, отер рот грязной ладонью и сказал:
— Ножом я его. Я на него закричал, он на дыбы поднялся, сгреб меня — ну я его ножом и ткнул меж ребер. А он меня — лапой по голове приласкал. Подумал — убил. Однако очнулся. Гляжу — а он рядом мертвый.
— Сильна твоя удача! — одобрительно произнес Рауми. — Ну ладно, вези его в замок. Там сейчас конунг.
— Угу. Благодарю за пиво, — Горм вскарабкался на телегу, мальчишка-смерд щелкнул кнутом.
— Надо же! — удивленно покачал головой Рауми. — Ножом. Силен этот Горм. Не помнишь, из чьего он хирда?
— Наверняка из людей Торкеля, — уверенно ответил Скегги. — Из чьих же еще?
В ворота княжьего кремля телега въехала беспрепятственно. Стража подивилась необычайным размерам убитого зверя и, узнав, что удачливый охотник желает подарить зверя князю Владимиру, тут же за ним и послали.
Владимир — сам изрядный любитель ловитв, появился быстро.
Мишку оценил.
— Такого большого зверя даже я не брал, — сказал он. — Если не считать Роговолта! — И засмеялся.
Столпившиеся вокруг вои тоже расхохотались. Эко князь пошутил.
— Я его ножом убил! — похвастался Горм.
— Да ну? — Владимир подошел к туше, вынул собственный нож — прямой обоюдоострый клинок в пядь длиной, втолкнул в рану.
— Точно, — сказал он. — Я даже удар этот знаю. И сам так могу. Это варяжский прием. А ты у нас — нурман, верно? Ну-ка сними шлем, воин. Хочу я на тебя посмотреть.
— Не стоит на меня смотреть, — мрачно произнес Горм.
— Ну это я сам решу, — голос князя посуровел.
— Шлем долой, живо!
— Ну твоя воля, — Горм вздохнул.
И осторожно стянул с головы шлем.
Голова Горма до самых глаз была обмотана пропитавшимися кровью тряпками. Вместо правого глаза — струпья запекшейся крови. Правая сторона лица — одна сплошная опухоль.
— Что ж ты, дурень, в шлеме ходил? — удивился князь. — Тяжко же.
— Тяжко, — согласился Горм. — Зато никто не видит, каково мне. Я, конунг, боль хорошо терплю, да только боец из меня нынче неважный. А места здесь беспокойные. Увидели бы, что я ранен… Мало ли что… А когда я в шлеме, так и не видно. А про варяжский твой удар я не слыхал. Случайно получилось.
— Теперь будешь знать, — сказал князь.
— Буду, — согласился Горм. — Но на медведя больше не пойду. Этак и без второго глаза остаться можно. Так ты берешь подарок или как?
— Беру! — ответил князь. — Сегодня и съедим твоего мишку. А голову я сохраню. Знатная голова. Торкель!
— Я, конунг, — нурманский ярл выступил вперед.
— Славный у тебя воин! Позаботься о нем как следует.
И махнул рукой, чтобы забирали мишку.
— Славные, — согласился ярл — в спину уходящему князю.
«Правда этот — не мой», — добавил ярл мысленно.
Но вслух уточнять не стал. Воин и впрямь славный. Видно — из одиночек. Если выживет, можно и в хирд взять.
— Гудмунд, позаботься о нем, — переадресовал ярл распоряжение князя.
— Жрать хочешь? — спросил Гудмунд Желтый.
— Хочу, — ответил Горм.
— Тогда шагай за мной.
Дверь за Гудмундом закрылась. Горм остался один. Сначала он задвинул засов. Потом выплюнул изо рта восковый ком, заложенный под щеку. И наконец содрал с лица хитрую повязку — кожаный лоскут, на который птичьим клеем было налеплено подобие выбитого глаза и в клочья разодранного лица. Нурман Горм исчез. Зато появился киевский гридень Богуслав Серегеич.
Затем гридень чесался. Долго и с невероятным наслаждением. Кто знал, что именно зуд будет самым серьезным испытанием. Если не считать того, когда Владимир угадал по ране убитого медведя варяжскую сноровку и потребовал снять шлем. Что ж, нанятый Устахом скоморох заслужил свои полмарки. Сработал отменно. Владимир Славку не признал. И никто из нурманов не признал в нем чужого. Бог помог, должно быть.
Славка перекрестился и снова принялся чесаться. Потом умылся из ковша и почувствовал себя совсем хорошо.
С мишкой все придумал Устах. Вместе со Славкой они поехали на соседнее Волохово капище и купили этого мишку аж за гривну серебром. Волохи продали его охотно. Зверь был огромный и жирный, при этом хитрый, злобный и коварный. Весной мишка задрал кого-то из гостей, а потом сильно порвал одного из охотников, вызвавшихся порешить громадную зверюгу.
Устах прикончил его легко. Невелика удаль для варяга — убить зверя на цепи. Славка и сам бы мог, тем более что укромный этот удар — прямо в медвежье сердце, Славка ведал. Отец научил. А отца — Рёрех. Удар был, точно, варяжский. Устах Славку к медведю не подпустил. Сказал: нечего удачу по мелочам разменивать. Это было правильно.
Славка аккуратно отложил в сторону повязку со скоморошьей поделкой.
Славка аккуратно отложил в сторону повязку со скоморошьей поделкой. Еще пригодится. Скинул бронь, снял сапоги, лег на лавку и спокойно уснул. Пару раз его будили. Сначала приходил лекарь, а потом — князя посыл: на пир звать. Лекаря Славка шуганул и на пир тоже, естественно, не пошел. Проснулся, когда совсем стемнело.
Пора заниматься делом.
Надевать скоморошью «полумаску» Славка не стал. Ночь безлунная, одежка на нем — нурманская. Сойдет за своего. Вооружился легко: меч, топорик, кольчужка, войлочный колпак, который можно надвинуть до глаз. Панцирь, шлем, щит — оставил. Сапоги сменил на мягкие поршни. Ему нынче не в строю биться, а лазать да прятаться.
На кремлевском дворе народу было немало: воины, девки, челядь. Воины в большинстве — крепко навеселе. Княжий пир все еще длился, шумел, но за столами остались самые стойкие. Мишку небось уже слопали.
Шум был Славке на руку. И всеобщий пьяный чад — тоже.
Слегка пошатываясь, будто тоже из-за стола, Славка побрел к конюшне. Никто ему не мешал, никто не пытался остановить. Разве что один раз повисла на шее пьяная теремная девка, но Славка ловко скинул ее на руки подвернувшегося новгородского молодца.
В конюшне было довольно людно. Многие из денников пустовали. Вернее, в них не было лошадей. Зато в избытке имелось сено…
