— Там? — перебил я, великолепным обличающим жестом прострев руку к дивану.
— Да… Поняла: очень похож — внешне; но это не он.
— Будь добра, побольше ясности. Не — кто?
Она глубоко вздохнула, как бы запасаясь воздухом.
— Мы с ним… то есть не с ним — с тем, за кого его приняла — были вместе. Всерьез. И, думали, надолго. Я ведь тебе сразу сказала: была замужем. Забыл? Потом я отчего-то… Ну взыграло, бывает… словом, отказалась от него. На что-то обиделась, наверное, ты же знаешь — бываем дурами…
— Про психологию, может быть, в другой раз?
— Потерпи. — На сей раз это было сказано знакомым, не допускающим возражений тоном. — Иначе ничего не поймешь.
— Да надо ли объяснять, по каким таким мотивам ты с ним переспала? Право же, не время и не место.
— К мотивам сейчас подойду. После этого я переживала. И он тоже…
В этот миг лежавший пошевелился. Я напрягся. Наталья успокоила:
— Не бойся, он усыплен глубоко.
— Обожаю наркоманов. Хотя в наше время кто не употребляет? Разве что старики вроде меня.
Хотя в наше время кто не употребляет? Разве что старики вроде меня.
Мне почудилось движение с ее стороны, прерванное в самом начале: хотела прикоснуться, что ли, но вовремя остановилась.
— Он не наркоман. Это я его…
— Травкой? Ненадежно.
— Нет. Травку — я сама… немного. А ему теперь сутки спать. Пожалуйста, больше не перебивай. На чем я?.. Да. И он тоже переживал. Наверное, мы быстро восстановили бы с ним… во всяком случае, я ему пообещала. Но случилась беда — он попал в катастрофу, долго пробыл в больнице. Был тяжел, к нему даже не пускали — я пыталась. И вот совсем недавно, перед твоим… возникновением он позвонил. И говорил, что заново родился на свет, что не может вновь найти себя и что только я, близость со мной может ему помочь: он ведь потерял в катастрофе всех — только отец выжил, но он сразу после клиники уехал куда-то на юг — долечиваться, а Павел не захотел, я ему была нужнее — так он говорил…
— Павел — это вот этот?
— Да… Паша Долинский. То есть… Ну, я ведь уже сказала. И я ему пообещала, дала слово, что все будет как раньше, даже лучше. А потом появился ты. Дальше — сам знаешь. Его для меня как бы не стало…
— Вот кто тебе звонил.
— Да. Я избегала… Уже не могла и подумать. Хотя монашкой никогда не была, но вот… Думала, он поймет, объясняла ему, что жизнь повернулась иначе. И он, правда, на пару дней умолк. А вот сегодня… появился неожиданно. Там, на съезде. Просил хотя бы поговорить — мол, вопрос жизни для него, я-де обещала, как только окажемся вместе — все вернется, а ты — так, случайность, забуду тебя быстро… Ну, что все вы в таких случаях говорите, когда неймется.
— И ты, значит…
Она кивнула, не отводя глаз:
— Но я ведь обещала — пусть и раньше. И потом — на какие-то секунды поверила, что это для него действительно — жизнь или смерть. Ради жизни другого можно ведь на многое пойти. Он и с собой собирался покончить, и говорил, что меня убьет… Поверила. А потом…
— Потом — сам вижу, — сказал я невесело, но такой горячей обиды, что была несколько минут назад, не ощутил более.
— Еще не видишь. И сама я увидела до конца только здесь. Да, здесь, на этом диване, с ним, во время всего на свете — только, пожалуйста, не рисуй себе картин, это ведь бессмысленно, все равно — было…
— Что же ты увидела до конца только здесь?
— Но я ведь уже сказала тебе в самом начале: это не он. На самом деле не Павел. Хорошая копия, но не мастерская все-таки. Там, когда встретились, и потом, пока ехали, разговаривали, мне мерещилось — что-то не так. Но, сам понимаешь, после такой беды, после больницы, где его, как говорится, из кусочков собирали, и его, и отца его…
— Стой. Долинский?
— Ну, конечно же. То есть… Отец Павла точно был Долинский, разумеется. Но если этот — подделка, самозванец, то кто его отец, я просто не знаю. Тоже самозванец? Ох, я уже больше ничего не соображаю…
— Ты что — раньше с отцом не встречалась?
— Ну видала, конечно… Он вообще-то очень редко показывался на людях. Даже до катастрофы. Помню только, что он говорил, что никогда и ни к кому не собирается идти в советники, говорил, что для этого надо обладать двумя «Х»: хитростью и холуйством, а у него таких талантов нет.
— Именно так и говорил?
— Мне кажется, почти буквально.
— Так-так. Постой-постой. А твоя покойная мама его знала?
— Когда-то с ним работала. Понимаешь, в этом-то дело: после больницы он наотрез отказался принять ее даже на пять минут, хотя повод был серьезным. После этого наши друзья запретили ей…
— Стоп, стоп. Значит, если бы она появилась, допустим, на съезде и увидела бы Долинского, она смогла бы сказать — он это или не он?
— Я уверена, что смогла бы. Ну конечно.
— Прекрасно. А сын, значит, грозился тебя убить. А меня?
— Тебя? — переспросила Наташа как-то растерянно. — Нет, не помню… Точно: нет.
— Но обо мне он знает? В смысле — кто я, откуда, чем занимаюсь, как выгляжу?
— Д-да. Знает.
— Ты ему меня показала?
— Нет. Он сам тебя увидел.
— Значит, знал. Еще один вопрос — и начнем собираться. Почему ты мне позвонила? Если ты его усыпила — могла ведь спокойно одеться, выйти, сесть в его машину; водить ты умеешь…
Этого я, правда, не знал, но сказал весьма утвердительным тоном. Она лишь кивнула:
— Умею. А не позвонила по той причине, по которой и его усыпила, когда… когда уверилась, что это не настоящий. Сперва хотела просто разобраться — а может, мне все это просто мерещится, и его усыпила только, чтобы не мешал.
— Стала разбираться?
— Да. Вот, взгляни.
Из кармана халатика, в который она куталась, теперь уже, наверное, озябнув, Наташа достала странную, на первый взгляд, узкую пластиковую карточку, на которой вроде бы ничего не было: ни надписей, ни изображений — просто синее пространство. Такие карточки были мне знакомы. Оставалось только присвистнуть, что я и сделал — впрочем, мысленно.
Ясно. Впрочем — не совсем.
— Скажи: откуда ты знаешь, что это такое?
Она пожала плечами:
— Даже и не помню. Может быть, от Блехина? Наверное, от него, от кого же еще.
— Хорошо, — сказал я. — В свете, как говорится, вновь открывшихся данных, признаю, что обратилась ты ко мне правильно. Что же, будем разбираться. Я сейчас позвоню, а ты собирайся, приедут люди — и мы отправимся по домам.
— Вит…
Я покачал головой.
— Ни о чем сейчас, Наташа, не будем: не время. Потом.
Она, однако, уже по тону наверняка почувствовала: ничего не произойдет, никуда я от нее не денусь. Да я и сам так думал.
— Собирайся, — повторил я. Она послушно сбросила халат, начала одеваться. Я постарался в эти секунды не смотреть в ее сторону. Лишь спросил:
— Где его амуниция?
— В той комнате.
Прежде чем звонить, я обыскал одежду спящего; ничего интересного не нашел, кроме маленькой, плотно закрытой коробочки, содержавшей, как оказалось, две ампулы без маркировки. Мне приходилось встречаться с такими. Коробочку я сунул себе в карман. В соседней комнате, в шкафу — никаких сенсаций. Было немало всяких шмоток, но по делу — ни вещицы. Вернулся. Наталья все еще одевалась.
В соседней комнате, в шкафу — никаких сенсаций. Было немало всяких шмоток, но по делу — ни вещицы. Вернулся. Наталья все еще одевалась. Сумка и одежка ее были те самые, что она взяла из дому, когда мы ехали к покойному дипломату.
— Освежилась, — сказала она кратко. — Тут есть ванная.
