Тут я на какое-то время перестал слышать его, отвлеченный совсем другими мыслями. Схватка с заокеанским заклятым другом назрела всерьез. Но многое в ней будет не на нашей стороне. В частности — то самое прошлое, о котором не хотелось думать, но нельзя было не принимать его в расчет.
В России люди по наивности своей полагали, что идут по тому же пути, по которому прежде прошло американское общество, где тоже были свои богачи, свои нищие и свои контрасты. Однако рассуждавшие так упустили из виду одно обстоятельство. А именно: в Штатах богатства создавались, по сути дела, на пустом месте, и чтобы создать богатство, нужно было — в принципе — производить ценности, то есть заниматься именно производством; в Штатах никто не пришел на готовое, и общество это — при всех его недостатках — изначально было обществом созидателей. В России же к тому времени, о котором я сейчас раздумывал, немалые ценности были уже созданы общественным трудом, и в последнее десятилетие двадцатого века речь шла не о создании, но лишь о распределении уже созданного. То есть не о том, кто больше и лучше создаст, но — кто больше и ловчее ухватит. Безусловно, такая задача выдвинула на первый план совершенно других людей, чем созидатели, а именно — воров и спекулянтов, понимая эти слова достаточно широко. И богатства возникали не на производстве, а на перепродаже, на выкачивании средств у обитателя без всякой компенсации, на биржевой игре; однако все это не увеличивало национального богатства, хотя являлось весьма полезным для создания богатств индивидуальных, но не коренящихся в почве страны, а катающихся по поверхности и в конце концов выкатывающихся за пределы России. Государство, в свою очередь — как заметил еще мой дед, — заботилось в первую очередь укреплением самого себя, то есть государственного аппарата и в какой-то степени — тех сил, на которые аппарат этот не может не опираться.
Государство, в свою очередь — как заметил еще мой дед, — заботилось в первую очередь укреплением самого себя, то есть государственного аппарата и в какой-то степени — тех сил, на которые аппарат этот не может не опираться. Но никак не рядового гражданина — вопреки множеству лозунгов, провозглашавших прямо противоположное.
Это привело, естественно, к невозможности всерьез и надолго справиться с инфляцией; к массовой безработице; к отчаянию, вызванному ощущением безвыходности. Она же служит главной причиной любого пьянства. В общем, картина свидетельствовала только о том, что безудержная демократия (вернее, то, что под ней понималось) в пору экономического кризиса и отсутствия разумного и опробованного временем законодательства — способна привести лишь к диктатуре, но не к той, которую в данных условиях можно было бы даже приветствовать — достаточно просвещенной диктатуре личности, берущей на себя ответственность за совершаемые действия и требующей взамен согласия большинства на некоторые временные меры ограничения (что и возникло в начале века), — но к анонимной диктатуре чиновничества, где никто не несет личной ответственности ни за что. Именно такая диктатура и существовала в России до самого конца прошлого века…
— Эй, — окликнул меня Изя. — Ты что, не выспался? Не столько мы выпили, чтобы отключаться за столиком.
Я взглянул на часы. Ого!
Пока я дремотно размышлял, зал буфета успел уже заполниться.
— Перерыв объявили, — сказал Изя. — Ты что, не слышал? Этак ты все сенсации проспишь, журналист! Слушай: может, давай заодно и пообедаем — всерьез, как полагается? И еще поболтаем: нет для эмигрантов темы слаще, чем судьба бывшей родины…
— Нет, — сказал я. — Приятного тебе аппетита, а у меня дела.
— Тогда и я поеду, — сказал он. — Здесь мне делать нечего. Вернешься в зал?
— Надо полагать, — сказал я.
— Тогда забери то, что я там оставил на стуле.
— Что, выслать тебе заказной бандеролью?
Изя не улыбнулся:
— Это тебе и предназначалось. Посмотришь на досуге. Тот парень, что мечтал тебя подстрелить у посольства, — он меченый теперь. Глубоко в нем сидит микробчик. Поймать его не смогли — скользкий подонок, но маковое зернышко в него всадили, так что теперь оно циркулирует по его большим и малым кругам… А я тебе оставляю индикатор. Если твой приятель окажется вблизи… Усек? Всех благ!
— Пока! — сказал я, пытаясь вспомнить, что же за мысль проскользнула у меня в голове в тот миг, когда Изя своими словами загнал ее вновь куда-то в глубокое подсознание.
3
Мне ни есть, ни пить не хотелось еще — распорядок работы съезда не совпадал с моим личным режимом, — и я решил прогуляться, а еще лучше — выйти из подъезда и выкурить сигарету на свежем воздухе. Курю я редко, но все необходимое для этого порочного времяпрепровождения имею при себе. И временами это приносит совершенно неожиданные результаты. Вот и сейчас: если бы я не захотел курить, то не вышел бы из помещения в весеннюю промозглость; а не выйди я — и не увидал бы Натальи, которая, успев уже продрогнуть, переминалась с ноги на ногу около подъезда.
Я увидел ее прежде, чем она меня; первым движением было — стремглав броситься к ней. Однако на полпути я взял себя в руки, и когда она обратила наконец взгляд в мою сторону, я уже шел неторопливо, достойно, нацепив на физиономию строгое выражение.
Однако на полпути я взял себя в руки, и когда она обратила наконец взгляд в мою сторону, я уже шел неторопливо, достойно, нацепив на физиономию строгое выражение. Впрочем, мне сразу показалось, что в мою строгость она ничуть не поверила. У женщин вообще интуиция развита куда сильнее, чем у нас. Мы — пол мыслящий, они — чувствующий. Иначе и те, и другие неполноценны. Во всяком случае, я всю жизнь так думал.
— Опаздываете, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе прозвучала укоризна. Хотя это, по-моему, получилось неубедительно. — У вас такой принцип? Или досадная случайность?
Наталья же вместо того, чтобы покраснеть, ощетинилась.
— Святое право женщины — опоздать на пятнадцать минут, — ответила она.
Я демонстративно оттянул рукав чуть ли не до локтя, обнажая часы.
— На пятнадцать? А сколько сейчас?
Она покачала головой.
— Я не успела на каких-нибудь десять минут. Но вас уже не было. А они, — жест ее в сторону охранников был донельзя выразителен, — они меня просто не пропустили. Вы ведь не предупредили тут никого…
Прелестно. Значит, я еще и виноват. О женщина, непостоянство — имя твое! Кто это сказал? Кажется, Вильям Шекспир? Лучше бы сказал «противоречие». Впрочем, что он понимал в женщинах, запивоха? Другое дело — тот, кому на деле принадлежат и пьесы, и сонеты; тот действительно разбирался. Но он носил совсем другую фамилию, куда более громкую по тем временам. Конечно, если бы он умел заглядывать в будущее, то пошел бы и на серьезные неприятности ради вселенской славы. Но откуда было ему знать, что родятся на свет немецкие романтики?..
Впрочем, это я уже сел на своего конька. Об этом поговорим как-нибудь в другой раз — если найдется свободное время. А сейчас его не было. Потому что Наталья продрогла уже до костей. И к тому же она была права: мне следовало предупредить охрану. Беда в том, что я просто не верил, что она придет. А она взяла и пришла. Нет, я был действительно виноват.
