— Теперь вырубите у него ток.
Ниша со счетчиками и предохранителями была тут же, на лестничной клетке. Иванов сам распахнул дверцу, перебросил оба рычажка.
— Звоните снова, — сказал я.
На кнопку нажали. Звука не последовало: квартира была обесточена. Но через секунду снова послышалось:
— Сейчас, сейчас иду!
Все было ясно.
— У него магнитофоны на батарейках, — сказал я. — Но вот отклик он подключил к звонковой кнопке, а надо было бы к самому звонку. Это они прохлопали.
— Вы думаете?..
— Уверен. Ладно, открывайте, смотрите, что и как — потом доложите.
— А вы?
— Я уже и так опаздываю, — сказал я. — Скомандуйте там, пусть мне подгонят машину — у молодых ноги побыстрее…
— Где вас искать?
— На открытии съезда азороссов.
2
Значит, он сбежал — а может быть, его сегодня там и вообще не было, а вся программа была подготовлена заранее, — так думал я, направляясь в названное Иванову место.
Это бодрости не придавало: хоть на полшага, но он нас обошел. Однако, думал я далее, это вовсе не значит, что он ощутил на себе мое пристальное внимание. Совершенно не обязательно. Скорее всего то сработало лишь стремление лишний раз подстраховаться от всяких непредвиденных обстоятельств, досадных случайностей и прочего. Нет, конечно, квартиры пусть они прозвонят, но могу держать любое пари на то, что его там ночью и не было.
Искать его по всей Москве — дело пустое, но и не нужное. Он должен не позже определенного часа появиться на открытии съезда; опоздать он не может, следовательно — сделает все, чтобы оказаться там с запасом времени, все еще раз продумать на месте и, если нужно, внести поправки.
Но театр охраняется, раньше времени туда никого не пустят, а появившись, он уже окажется у всех на глазах и никаких предосудительных действий осуществить просто не сможет.
Какими, кстати, могут быть эти действия?
Стрелять в упор или, с телескопом, из какого-то укрытия там, в театре, или на подходах к нему — с одной из ближних крыш?
Отпадает. Потому что все крыши уже с вечера обсажены нашими, а что касается помещения, то для того, чтобы пойти на это, надо быть камикадзе: понятно же, что после действия стрелок не проживет и нескольких секунд. Тут нужен человек истерического уровня убеждений, а тот, кого я сейчас искал, обладал, насколько я мог судить, характером совсем иного склада, чья формула — «Умри ты сегодня, а я — завтра». Нет, стрелять он не будет, и никого с собой провести не сможет: контроль нынче особый. Что остается?
Взрыв. Если ты, находясь в двух десятках метров от объекта, нажмешь кнопку в кармане — никто не заподозрит именно тебя. И ты получишь полную возможность высказать свой ужас, соболезнования и благородное негодование.
Но прежде чем нажать кнопку, надо еще заложить заряд. Учитывая, что проверка каждого помещения в театре проводится четырежды в день, — заряд можно поместить в нужное место не более чем за шесть часов до начала события.
А вывод? Вывод один: он должен был остаться в театре на ночь. Я не мог сейчас сказать, было ли это возможно, где и каким образом. Но, похоже, другого варианта просто не вырисовывалось.
Заночевать в театре; в своем ли облике либо в чужом — но быть там. Однако все ночные люди съездовской команды наперечет и большинство их знакомо друг с другом, а уж командиры обязаны знать всех своих подчиненных. Следовательно, чтобы не быть раскрытым, человеку нужно было прежде всего ликвидировать одного из ночных работников театра, а затем и того, кто мог бы обнаружить подмену.
Стоило, пожалуй, немедленно позвонить прямо в театр, чтобы узнать — не случилось ли там чего-то подобного. Но я уже был совсем рядом и проще было — все выяснить на месте самому.
3
Еще на подступах к Художественному театру заметна стала необычная суета: народу толпилось куда больше, чем перед любой премьерой. Были там наверняка и подлинные сторонники азороссов и, следовательно, Искандера, и просто любители сенсаций и всяческих торжеств. Но, пожалуй, гораздо более важными, с моей точки зрения, оказались другие люди. Они не тусовались перед театром, но ближние дворы по обе стороны бульвара были сейчас густо населены ими — молодыми и средних лет людьми, наверное, привыкшими обращаться с оружием — которое они, кстати сказать, не очень старались укрыть от посторонних взглядов. Да, события назревали.
Проходя, я невольно покосился на табло с репертуаром: интересно, чего по вине политиков лишились сегодня зрители? Ага, вечером должен был идти «Рубайят», по Омару Хайяму. Ставить поэзию на сцене у нас умели уже давно, к Хайяму же, насколько я мог судить, обращались впервые, но вообще из поэтической классики был поставлен — года два тому назад, помнится, — и «Гулистан», и, разумеется, «Лейла и Меджнун», и даже «Маснави» — хотя мне, например, всегда казалось, что Руми — эта его поэма — не очень пригодна для постановки на русских подмостках. Впрочем, как сказано в суре тридцать третьей, «Сонмы», айяте втором: «Поистине, Аллах сведущ в том, что вы делаете!»
Ничего: не попав в театр, жаждущие развлечений обратятся к кинотеатрам; если верить громадной — светящимися красками — рекламе, в Москве проходил в эти дни фестиваль фильмов, посвященных совместной борьбе россиян и мусульман против общих врагов в разные исторические периоды, начиная от монгольского нашествия, включая обе мировые войны, и заканчивая Багдадской войной 2003 года.
Фильмы такого типа в последние годы выпускались по автомату, где-то на подходе были уже и телевизионные сериалы — на полвека каждый. Деньги на это были. Однако меня зрелища такого рода почему-то не привлекали; потому, может быть, что на уже совершившееся повлиять если не совсем невозможно, то, во всяком случае, очень трудно. Куда важнее и интереснее было то, чему еще только предстоит случиться.
* * *
Пока я медленно продвигался к зданию театра, стараясь подметить все, что могло иметь в будущем какое-то значение, сзади кто-то вдруг схватил меня за плечо. Я обернулся. То была Наташа.
Я понимал, что она придет сюда. Мне и хотелось этого, и не хотелось, потому что я опасался, что не все пройдет гладко и, возможно, не обойдется без крови. Кроме того, я еще не мог найти в себе однозначного ответа на вопрос: осталось ли для меня все по-прежнему после вчерашнего дня? Не то чтобы я произносил мысленно громкие слова вроде «измена» и тому подобных; опыт научил относиться к таким вещам спокойно. Я бы не смог облечь в слова свои ощущения, а если уж сам не разобрался, то и совсем бесполезно было бы говорить о них с Наташей. И потому после мгновенного колебания я позволил ей уцепиться за мой локоть.
Возле театра появилось наконец то, чего азороссы до сей поры не видели: тяжелые машины телевидения с параболами антенн и длинными толстыми кабелями. Похоже было, что сторонникам Искандера решили в один день возместить все то, чего они были лишены до сей поры: телекамеры устанавливались уже начиная с ближних подступов. Прямо удивительно, какими простыми способами можно добиться крутого изменения обстановки, — не без некоторого ехидства подумал я. — Кстати, никто из телевизионщиков не нацепил траурной повязки; и по их виду не скажешь, чтобы они очень уж сокрушались. Испуганы — это верно, а вообще для них в данном случае горе — не беда.
