— Понимаю, но тут вы, к моему сожалению, правы: в нашей великой стране нравы оставляют еще желать лучшего, много лучшего… Однако смею вас заверить: мы делаем все, чтобы… И будем делать еще больше.
— Доктор Бретонский, вы представить себе не можете, как я благодарен судьбе за то, что она, пусть и таким нелепым способом… Дело в том, что мой шеф-редактор поручил мне, чего бы это ни стоило, добиться приема у вас и взять интервью для нашего журнала. Немецкий читатель крайне ннтересуется…
— Гм. В самом деле?
Это называется — погладить масляной тряпкой по брюху.
— Нет-нет, никаких отговорок я не приму. Вы просто обязаны! И Наташа думает так же, не правда ли?
Залп. Цель поражена. Еще залп. И снова. Да еще улыбка… Если бы перевести ее на язык движений, то она означала бы: вот я расстегиваю пуговичку, другую, вот оглядываюсь — где тут ближайший диван, чтобы, пятясь, выйти точно к нему…
Он проглотил слюну — раз и другой.
— Ну отчего же — я с удовольствием… Но сейчас у нас просто не остается времени. Да и, — он высокомерно огляделся, — не здесь же…
— О да, вы совершенно правы…
Я подвел его к решению, как поросенка к корытцу.
— Знаете, что? Во время следующего перерыва подойдите к двери за сценой — вы и мадемуазель Наташа, разумеется… Я буду ждать вас там. За ней — лифт, мы поднимемся в закрытый буфет — знаете, тот, что для V.I.P., и там найдем удобное местечко…
— О, мсье Бретонский — как это благородно с вашей стороны!..
Мы точно уложились во время: грянули колокола громкого боя, перерыв закончился. Бретонский величественно всплыл над стулом — взошел, как восходит над притихшим миром светило.
— В таком случае я не прощаюсь…
Вельможный кивок — и он отплыл. Он бесконечно любил самого себя в этот миг, он просто трахал себя, и в обеих ипостасях получал сексуальное удовольствие. Я покосился на Наталью. Она смотрела на меня со странным выражением в глазах.
— Что, Наташа? Что-нибудь не так?
— Не ожидала увидеть вас таким…
— Договаривайте. Таким — в виде коврика для вытирания ног?
— Ну… Близко к истине.
— Вы владеете дзюдо?
— Нет. Каратэ-дошинкай.
— Разные вещи. Дзюдо: вы поддаетесь, чтобы силу противника использовать против него самого, направив должным образом. Своего рода искусство курковых реакций. Со своей стороны могу только выразить свое восхищение вами: ни одной накладки. Кстати, как вы отвадили тех толстух?
— Каких? А-а… Я только дала ему возможность сделать это: как только он окинул меня светлым взором, ему расхотелось болтать с ними. Я сказала, что на их местах уже расселся кто-то из опоздавших, а он убедил их, что места нужно обязательно отвоевать, потому что самое интересное на собрании еще впереди, а разговор они закончат в следующем перерыве.
— Боюсь, что они его тут не найдут.
— Их проблемы.
— Согласен. Еще раз: примите мое восхищение. Искреннее. От души.
— Моим актерским искусством?
Я не стал кривить душой:
— Не только. И даже — не в первую очередь.
— А…
Но она не продолжила. И я тоже не сказал больше ничего.
И даже — не в первую очередь.
— А…
Но она не продолжила. И я тоже не сказал больше ничего. Несколько секунд мы простояли, глядя друг на друга. Паузу она прервала первой:
— Вы подумали — куда посадить меня? Или догадались занять место?
Не догадался, конечно. Но место для нее отвоюю. Рядом с собой. А если кто-то станет возражать — скручу и выброшу за порог.
— Идемте, — сказал я решительно. И взял ее под руку. Показалось, что я подключился к цепи высокого напряжения: даже дрожь прошла по моему телу.
Эй, парень, — сказал я себе мысленно. — Не теряй головы, старичок. Держись за воду, не то потонешь.
И мы двинулись в зал.
Места для нее, конечно, не было. Мало того: и для меня тоже. Опоздавшие, что до перерыва тусовались на балконе, неукоснительно выполнили закон природы, которая, как известно, не терпит пустоты.
Я решительно подступил, исполненный уверенности в себе:
— Господа, это очень нехорошо. На этих двух местах лежали платочек дамы и мой сверточек: кресла забронированы за редакцией германского журнала…
Я не жалел акцента, произнося эту тираду.
Названное имущество мне вернули сразу же; но я не отступал:
— Так поступать очень нехорошо, вы должны стыдиться. Желают ли господа, чтобы я позвал распорядителя? Он подтвердит вам…
К счастью, в России иностранец — всякий — все еще в немалой степени V.I.P. Будь он даже европейцем.
— Да ладно, раз вы так говорите…
Мы уселись.
— Молодец, — негромко сказала она, улыбнувшись. — Браво.
Черт его знает — я почувствовал, что краснею, на этот раз непроизвольно. Просто от удовольствия — и смущения. Клянусь посылаемыми поочередно и передающими напоминание: сура семьдесят седьмая. И выше: «А обидчикам приготовил Он наказание мучительное».
Вот пусть теперь и поищут места для себя.
На трибуне Изгонов уже боролся с нервной одышкой. Я глазами отыскал в президиуме Бретонского. Выглядел он — после моей накачки — весьма и весьма импозантно. Мне захотелось подмигнуть ему и крикнуть: «Ну что, взял талонами?» Но я сдержался.
Но что-то надо было сделать. Просто необходимо. Требовался поступок. И я совершил его: взял Наташу за руку. Ее пальцы слабо дернулись, словно обозначив желание высвободиться, но этим она и ограничилась. И мне стало очень хорошо. Невыразимо хорошо. Хотя Изгонов уже затянул свое «Э-мм-э».
4
Хорошо, что текст доклада был заготовлен заранее: в исполнении Изгонова половина смысла терялась, и боюсь, что далеко не все участники сборища смогли путем разобраться в прыжках и гримасах российской современности. Хорошо, что не пожалели денег на размножение текста, который предоставлялся каждому бесплатно, за счет Федеральной партии. Поэтому пока партийный деятель продолжал, кряхтя и поминутно спотыкаясь, терзать слух участников, я предался совсем другому удовольствию: почти совсем закрыв глаза, изолировался от мира и получал какие-то впечатления только через пальцы Наташи. Я так и не выпустил ее руки, и это было куда важнее, чем всякие политические кунштюки. И тем не менее придется к ним возвратиться, потому что если вы читаете этот текст, то вовсе не из интереса к моим личным переживаниям. Конечно, если бы вы могли увидеть Наталью, да к тому же моими глазами, то отнеслись бы к моим эмоциям совершенно по-другому.
Конечно, если бы вы могли увидеть Наталью, да к тому же моими глазами, то отнеслись бы к моим эмоциям совершенно по-другому. Но вы ее не видели. И вот все об этом.
Всему на свете приходит конец; наступил он и для изгоновского доклада. Никто из присутствовавших нимало не огорчился, когда сразу после завершения, не ознаменованного никакими торжествами, салютами и если не военным парадом, то хотя бы прохождением почетного караула под звуки духового оркестра, — был объявлен и второй перерыв. Весьма своевременно, потому что докладчик не только охрип — что для привычного оратора необычно, но и буквально промок насквозь, пот лил с него, словно состязаясь если не с Ниагарой, то по крайней мере с Петергофскими каскадами, так что ему явно следовало сменить рубашку, а еще лучше — и белье. Зал поднялся и, на ходу сбиваясь в группки и переговариваясь, присутствовавшие потекли в направлении буфетов, в которых недостатка не ощущалось, даже если не считать того, которым мы уже пользовались. Как сказано в суре «Совет», в айяте тридцать четвертом: «Все, что вам доставлено — удел жизни ближней».
