— У тебя хорошая память, — откликнулась она без особого восторга. Было слышно, как, отодвинув стул, она встала, сделала несколько шагов — чтобы взять сумочку, наверное. Да, так и есть.
— Ой!
— Что случилось?
— Тут что-то тяже… Ого! Это ты мне подсунул? Что за трюки?
— Это называется пистолет. Стрелковое оружие. Личное. В магазине…
— Я знаю, как это называется. Но зачем?..
— По доброте душевной. У меня есть автомат, а у тебя не было ничего. Так что владей. Тебе приходилось пользоваться такими вещами?
— Ну я все-таки современная женщина.
— Считаю это утвердительным ответом. Дай мне кассету, пожалуйста. И еще — сваргань какой-нибудь бутерброд, можно многоэтажный. Этакий сандвич-небоскреб. Но кассету — сразу.
— На голове и на глазах.
Получив желаемое, я вынул из моей сумки магнитофон, вставил Наташину кассету и включил. И стал слушать живой голос вот уже сутки как мертвого человека.
2
Запись, надиктованная старым дипломатом, оказалась и в самом деле весьма любопытной. Слушая ее, я почти сразу отключился от всего остального, что существовало в окружающем меня сегодняшнем мире.
Начиналась она с полуфразы:
«…После вручения верительных грамот недели две прошли внешне спокойно: я входил в курс дел, выяснял, кто есть кто, и прежде всего — кто является королевским ухом и кто — устами Его Величества. Разумеется, можно было просить о приеме самого короля — однако всякий хоть сколько-нибудь опытный дипломат понимает, что официальный глава государства — тем более, если это монарх, которого не беспокоят предвыборные кампании — никогда не позволит себе опуститься до того, чтобы не только вести серьезный и рискованный разговор с послом, тоже лицом официальным, но и просто выслушивать такие вещи. Монарх может высказывать какие-то нестандартные идеи либо в разговоре с равным себе, либо общаясь с неофициальным, и потому особо доверенным посланцем такого лица. Точно тем же должен руководствоваться и посол: от министра иностранных дел страны, в которой аккредитован, он получает официальные оценки и точки зрения, подлинные же, почти всегда достаточно глубоко укрытые, может узнать лишь, контактируя с лицом неофициальным, чья близость к вершине власти не рекламируется — однако и не держится в строгом секрете, иначе эту близость невозможно было бы использовать.
У нас, разумеется, были свои информаторы и в этой стране, хотя для того, чтобы они откровенно поделились со мной своим знанием, пришлось предпринять некий демарш в Москве. Так или иначе, уже в начале Мухаррама я знал не только с кем, но и (что даже важнее) как надо разговаривать.
К счастью, и Ухо государя, и Уста его были единомышленниками — во всяком случае, в области прагматического, а вовсе не фундаменталистского подхода к реальности. Будь это не так — с каждым из них пришлось бы разговаривать в отдельности, следовательно — один оказался бы первым, другой — вторым, и тем самым я приобрел бы самое малое одного недоброжелателя при дворе — и притом недоброжелателя весьма влиятельного, поскольку оба вазира хотя и не носили официальных министерских званий, но были ближайшими советниками государя — неофициальными, иными словами — ни тот, ни другой не несли ответственности за государственную политику, и потому способны были принимать неординарные решения. Это и было тем, что мне требовалось.
Еще неделя ушла на то, чтобы устроить задуманное мной свидание с обоими этими людьми. Мне нужно было разговаривать одновременно и с тем, и с другим — я хотел не только быть услышанным, но был заинтересован и в том, чтобы самому услышать первый, непосредственный отклик на сказанное — услышать от человека, который неизбежно должен был рассуждать по той же схеме, как и его принципал: иначе он не мог бы быть Устами.
Для осуществления своего замысла я воспользовался приближавшимся праздником Российской Конституции, что давало мне возможность устроить официальный прием, не вызывая никаких особенных подозрений.
Прием прошел вполне пристойно, я бы сказал, даже успешно: хотя король и не удостоил нас посещением, но его брат, он же министр иностранных дел, приехал и задержался даже сверх ожидаемого. Его сопровождали и оба нужных мне человека. Это был первый мой опыт в исламском государстве, где устраивать такого рода мероприятия сложнее, чем в христианских странах: пророк, как известно, запретил употребление алкоголя. Однако в посольстве были специалисты по организации таких сборищ; напитки были — но не на глазах, однако заинтересованные знали, где их найти. Сухой режим экономит время; принц Фахт уехал относительно рано, и оба моих приглашенных покинули зал вместе с ним — чтобы через несколько минут появиться вновь, но уже наверху, с бокового входа и, так сказать, неофициально. Стол был накрыт в комнате рядом с моим кабинетом. Однако вместо двоих, ожидавшихся мной, явились трое. Третий, впрочем, имел задачу весьма узкую: вооруженный детектором, он лишь убедился в том, что никаких пишущих аудио- и видеоустройств в комнате и вблизи нее не имеется, и скромно удалился, оставив, однако, прибор, который стал бы громко возражать, если бы какая-то электроника вдруг включилась. Все это было в порядке вещей, и я нимало не обиделся. С моей стороны, кроме меня, не присутствовало никого: то, что я собирался сказать, вовсе не было поручено мне московским начальством, и узнай оно тему разговора, — вряд ли пришло бы в восторг. Хотя — как знать.
Первые минуты — полчаса примерно — прошли в приглядывании друг к другу, во взаимной оценке, внешне же — в вежливой словесной распасовке, в обмене комплиментами нашим странам и их правительствам. В ходе этого ритуала я пытался определить, в каких отношениях друг к другу находятся эти весьма значительные персоны; вывод был: как и подсказали мне раньше, они не пылали любовью друг к другу (что вполне понятно, ибо между ними не могло не происходить борьбы за первое, а не за второе место на ступенях трона), но и не были врагами, какие старались бы при первом удобном случае подставить один другому ножку; если бы дела обстояли так, мой замысел провалился бы, не успев окончательно оформиться. Но они относились друг к другу терпимо и уважительно (чего оба, безусловно, заслуживали) — как мне и докладывали мои эксперты.
Но они относились друг к другу терпимо и уважительно (чего оба, безусловно, заслуживали) — как мне и докладывали мои эксперты.
Когда после этого получаса наступила пауза, и оба вельможи одновременно взглянули на меня с вопросом в глазах, я заговорил с таким ощущением, словно очертя голову бросаюсь в холодную воду.
Я начал с того, что с удовлетворением наблюдаю за успехами, которых в последние десятилетия добивается внешняя политика исламских стран.
— Вас это удивляет? — спросило Ухо.
— Отнюдь, — ответил я. — Но порой я сожалею о том, что существуют обстоятельства, мешающие исламскому миру добиваться еще больших свершений.
— Вы правоверный? — спросили Уста.
— Отнюдь нет, эмир, — сказал я. — Однако я и не христианин, и не иудаист, и не буддист. Просто я верю в существование Всеблагого и поклоняюсь ему на свой лад.
— Ла илаха илла Ллаху, — сказали Уста.
— Омин, — согласился я. — Во всяком случае, я ни в коей мере не принадлежу — и никогда не принадлежал к недоброжелателям вашей великой религии. Напротив, считаю, что из всех существующих она заслуживает наибольшего предпочтения.
