Я повысил громкость на два деления воображаемой шкалы — и люди по соседству начали уже с живым интересом оглядываться.
— В столь торжественный, я бы сказал — эпохальный день, день колоссального события в истории вашей страны… вы, mein Herr, позволяете себе…
Тут я сделал паузу, чтобы дать ему возможность воспользоваться его голосовыми данными.
— Простите, милостивый государь, но я не позволил себе по отношению к вашей дочери ничего такого, что могло бы вызвать…
— Verdammt! Эта дама приходится мне вовсе не дочерью!
Он совсем смешался. Бывает смешно и жалко наблюдать, как теряются интеллигенты в весьма элементарных ситуациях.
— Тысяча извинений, но я и в самом деле…
Впрочем, понять его можно было. Примитивный скандал, в котором как-то замешана женщина, во время действительно исторического события, для одного из главных участников действа может оказаться роковым.
— Тысяча извинений, но я и в самом деле…
Впрочем, понять его можно было. Примитивный скандал, в котором как-то замешана женщина, во время действительно исторического события, для одного из главных участников действа может оказаться роковым.
— Нет, я этого так не оставлю!.. Как вы посмели?..
— Ради Бога — только не так громко… Не произошло же ничего такого… Пожалуйста, отойдемте в сторонку, я вам все объясню…
На моем лице была прямо-таки выбита вавилонской клинописью крайняя неохота прислушиваться к его оправданиям, и я изобразил сильную внутреннюю борьбу, что должна была сейчас кипеть во мне; Наталья с выражением совершенной невинности на прелестном лице переводила взгляд широко распахнутых очей с одного психа на другого и разве что не разводила руками от изумления. Потом она очень точно сыграла желание позвать на помощь кого-нибудь из окружающих, и тут я позволил себе поддаться на уговоры:
— Ну хорошо… хотя не знаю, что вы можете мне сказать.
— Вот там, в глубине, пустой столик…
Бедняга — он готов был потратиться на угощение, хотя — я знал наверняка — у него, как у любого интеллигента, с деньгами было негусто. Я, как бы все еще колеблясь, медленно кивнул, в душе страстно желая лишь одного: чтобы перерыв не кончался как можно дольше.
Мы подошли и уселись; вообще тут за столиками не обслуживали, но его, видимо, знали; подошел официант. Бретонский заказал:
— Бутылку шампанского… и? — Он взглянул вопросительно. Мне стало и впрямь жалко его, хотя жалость вообще-то не относится к моим профессиональным качествам: в нашей работе она бывает вредной. Я имею в виду журналистику, как вы поняли.
— Ну, пару персиков, может быть…
В его глазах блеснуло облегчение: наверное, он ожидал, что я закажу черную икру — но я ее не люблю, а если и ем, то уж не под шампанское. Наталья заявила голоском балованной девицы:
— Мороженое: с шоколадом и клубничным вареньем…
Не очень изысканно; однако я простил ей эту неточность: она ведь импровизировала, или, во всяком случае, играла с листа.
Бретонский кивнул и одним взглядом придал шестерке необходимое ускорение. Вряд ли у него был большой опыт в таких делах, но в каждом интеллигенте дремлет артист, и если его растормошить, может получиться не так уж плохо. Возникшую паузу Бретонский хотел было использовать для объяснений и извинений, но тут уж настал мой черед поиграть глазами — и он со звоном захлопнул пасть. Я кожей и печенкой чувствовал, как истекают последние минуты перерыва, но тут принесли заказ, официант откупорил и разлил по бокалам. Пена вздыбилась, иллюзорная и преходящая, как и все прекрасное в сей юдоли слез.
— Итак, за знакомство, — провозгласил он, воздев бокал. — Моя фамилия Бретонский. Доктор исторических наук, к вашим услугам. Присутствую здесь, как представитель партии азороссов — и, вероятно, содокладчик по основному вопросу повестки дня.
На женщину это имя не произвело никакого впечатления, но она послушно протянула свой бокал — чистый, нежный звон райских колоколов возник над столиком, как громадный бриллиант, на миг вынырнувший из высшего измерения, чтобы заставить нас вздохнуть о несбыточном — и тут же исчезнуть без следа. Потом оба бокала, покачиваясь в воздухе, застыли, ожидая моего движения.
Я был уже готов. Мне предстояло сейчас без запинок, никак не сфальшивив, сыграть достаточно сложную гамму мыслей и чувств.
Я так и сделал. Недоверие, словно бы сомнение в исправности своих органов слуха — удивление крещендо — полное изумление — почтение, стремящееся к бесконечности — смущение — глубокое смущение — сожаление — раскаяние… Я даже позволил себе покраснеть.
— Простите… вы сказали?..
Ого, это уже совсем другой голос:
— Бре-тон-ский!
Во мне какой-то пакостник грубо, по-извозчичьи смеялся: гы! Гы! Гы! Но колебания воздуха донесли до адресата совершенно другое:
— Доктор юридических и исторических наук, профессор Бретонский? Тот самый? Знаменитый? Неужели…
Иногда не знаешь, на что клюнет рыба. Наживка же для человека всегда срабатывает без осечки.
— Н-нууу… — Он тянул эти два звука бесконечно долго, словно фокусник, извлекающий изо рта цветную ленту. У него были объемистые легкие, и воздуха в них хватило не менее чем на километр. — Я не уверен, что такое определение мною целиком заслужено…
Да был он уверен, был! Не найти другого человека во вселенной, столь же убежденного в его знаменитости.
— …но действительно пользуюсь некоторой известностью — во всяком случае, среди людей, занятых проблемами как прошлого, так и будущего; это так. А смею ли поинтересоваться, с кем имею честь?
Давай-давай, удовлетворяй свое любопытство. Хотя оно и является грехом. Однако же сказано в суре «Весть»: «О чем они расспрашивают друг друга?» И ниже, в айяте четвертом: «Но нет, они узнают».
Я потупился, как бы стыдясь того, что мое ничтожное имя прозвучит сейчас по соседству с его — звонким, увенчанным славою.
— Уверен, что вы никогда обо мне не слышали… я Вебер, точнее — фон Вебер (специально для того, чтобы он внутренне усмехнулся моему скудному честолюбию), московский корреспондент германского журнала…
Он снизошел до сочувственной улыбки:
— Фон Вебер? Каюсь, не читал. Но непременно… если дадите мне такую возможность…
Врет, конечно; единственное, что он прочитал бы в моем журнале, — это хвалебная статья о нем. Сейчас он уже зацепился за мыслишку, что такая статья может и на самом деле появиться — если он окажется ко мне достаточно благосклонным.
— О, разумеется, с удовольствием доставлю вам… Ах да, простите. Это Fraеulein Natascha, моя секретарша…
Наталья, служи она на флоте, могла бы получать награды и краткосрочные отпуска за успехи в скорострельности орудиями главного калибра — и без единого промаха: взгляд — накрытие, взгляд — накрытие, огонь на уничтожение. У Бретонского были уже полные трюмы воды, но он воображал, что уверенно держится на плаву.
— Весьма рад, мадемуазель…
Ах, мы французы к тому же? Мать твою…
— Мсье Бретонский, я надеюсь, что возникшее между нами недоразумение…
— Ну, что вы, мсье — э-э?
— Фон Вебер…
— Да-да, вот именно… Разумеется, разумеется… Даже не будем вспоминать об этом…
— Но я считаю своим долгом принести вам мои глубочайшие извинения… Понимаете, в этой стране… Нет-нет, я никак не хочу задеть ваши патриотические чувства…
