Видимо, я поторопился и приехал слишком рано: ни Натальи не было видно, и никого другого из тех, кого я предполагал тут встретить. Я отошел в сторонку, поближе к забору, закурил, что означало, что внутреннее волнение не оставило меня, как я ожидал, но, напротив, даже усилилось немного, хотя — с чего бы, если подумать? Мало ли людей приходилось мне провожать в последний путь? Славно будет, если на мои похороны соберется столько…
Машины подъезжали и отъезжали, возникали и исчезали люди. Хотя день был будний, пришедших навестить могилы было немало: после весны, когда здесь стояла жирная грязь, погода лишь недавно дала возможность привести в порядок места последнего упокоения. Я ненавязчиво оглядывал публику, стараясь угадать, кто из них имеет, может быть, отношение к проводам Ольги. Пока что не удалось с уверенностью отметить никого — хотя нет, вот этот, только что вылезший из «Субару» (не патриот, значит), был мне определенно знаком. Или нет? За столько лет люди меняются… Нет, он, точно. Северин, до которого я так и не дозвонился. Компьютерный бизнес и все такое прочее. Хотелось бы, кстати, узнать поточнее: что именно «прочее»?
Я было подумал, что стоит подойти к нему, поздороваться; но тут же отверг эту мысль как совершенно негодную. С первого взгляда он меня не узнает, а когда я назовусь — обязательно станет громко интересоваться причиной маскарада; но не ради же этого я так славно поработал над своей внешностью! Присмотрим-ка лучше за ним. Останется ли он в гордом одиночестве, или к нему подойдет кто-нибудь?..
Подошел он сам. Не ко мне, разумеется: к группе из четырех человек, что стояли наискось от меня в противоположном углу площадки. Их я не знал, а разглядывая, принял за профсоюзников некрупного масштаба; сам не знаю, почему именно за профсоюзных функционеров, а не, скажем, чиновников из Счетной палаты; было, наверное, в их лицах что-то такое. Видимо, я ошибся в их оценке, раз уж Северин направился к ним: сено, как известно, к коню не ходит. Они поздоровались за руку; я следил, с кем Северин обменяется рукопожатием в первую очередь. Тот стоял ко мне спиной — крупный мужчина, волосы с легкой проседью. Здороваясь — повернулся, и я смог взглянуть в его лицо. Ого! Очень интересно. Господин полковник Батистов. Тот самый знакомец, старый приятель, которому я звонил после того, как в меня стреляли. Fabelhaft, [6] как сказал бы я, будь мы сейчас в Германии. Вот, значит, из какого профсоюза мужички. Что же это значит? По какому поводу Ольге такой почет? Только ли в память ее покойного отца? И не есть ли это те самые друзья, которые во всем должны были помочь и на кого она так рассчитывала? Похоже, так оно и было.
Fabelhaft, [6] как сказал бы я, будь мы сейчас в Германии. Вот, значит, из какого профсоюза мужички. Что же это значит? По какому поводу Ольге такой почет? Только ли в память ее покойного отца? И не есть ли это те самые друзья, которые во всем должны были помочь и на кого она так рассчитывала? Похоже, так оно и было.
Очень хорошо. Вот уже два собеседника возникли для меня; но с ними разговор будет не сейчас, а попозже. Пока же лучше всего — сохранить позицию независимого и ненавязчивого наблюдателя, не пользуясь тем, что их присутствие гарантирует определенную безопасность: раз уж такие люди здесь, то за забором, по пути к могиле и вокруг нее наверняка расположились люди, обеспечивающие спокойствие. Правда, не мое. Трудно угадать, каким был сейчас мой статус в Службе, к коей принадлежал Батистов, но вряд ли я там числился в друзьях-приятелях. Так что лучше потерпим еще немного до полной ясности.
Да, организация печального мероприятия принадлежала им; я понял это, как только на площадку въехала траурная машина — автобус, но отнюдь не наемный, из бюро ритуальных услуг, а другого типа машина, всего лишь приспособленная для такой цели (наверняка не в первый раз — подумалось мне), и вся компания, вместе с Севериным, медленно двинулась к катафалку разового пользования. Оттуда сразу же вылезли четверо, один ускоренным шагом двинулся к воротам — за тележкой, наверное. Остальные помогли выйти Наталье.
Траур ее был не очень подчеркнутым, хотя в дискотеку она в таком виде, конечно, не пошла бы. Полковник и Северин взяли ее под руки, из ворот уже катили тележку на высоких колесах — одно спереди, одно сзади, остальные по бокам; вытянули из автобуса гроб, установили. Задние дверцы закрылись; тонированные стекла не позволяли увидеть, остался ли кто-нибудь внутри. Наталья, идя вслед, оглянулась раз и другой; кого-то искала, но мне не поверилось, что именно меня — хотя и очень хотелось этого. Да, мне это совсем не так представлялось. Полковник со своей компанией испортили всю диспозицию. Ему ведь могло прийти в голову серьезно побеседовать со мной, а здесь, вдали от шума городского, было бы очень легко пригласить меня после похорон проехаться с ними, а приглашать они умеют очень убедительно. Однако я не хотел терять возможности самому распоряжаться своим временем. Так что моя миссия утешителя сорвалась с дороги и теперь валялась где-то под откосом.
Маленькая процессия уже вошла в ворота и теперь удалялась по главной аллее; я стоял и злился на весь мир. И все же, нужно было еще помешкать здесь. Мало знать, кто вошел; не менее интересным является и — кто выйдет, в частности — из тех, кто оказался там еще до моего приезда; выйдет, убедившись, что меня там нет и охота на медведя — или кто я по их представлениям? — откладывается до другого, более удобного случая.
Людей, конечно, выходило немало; но ни разу не шевельнулось интуитивное ощущение того, что кто-то из них имеет ко мне хотя бы весьма отдаленное отношение. То были нейтральные люди. Кстати, подумалось мне: а почему на похоронах не присутствует Изя? Такой старый Ольгин знакомый должен бы почтить… Если его нет — значит Реанимация сработала исправно, и сейчас экс-каперанг находится уже совершенно в другом месте и ждет, пока не возникну я, чтобы начать с ним новый, очень душевный разговор…
Однако не зря говорится: помянешь черта — ан он тут. И не кто иной, как мар Липсис собственной персоной оказался выходящим из ворот. В трех шагах за ним — каждый со своей стороны — шли два малозаметных парня, всеми силами показывавших, что они и Липсиса не знают, да и друг друга впервые в жизни видят. Они даже смотрели каждый в свою сторону, как повздорившие супруги. Я отступил за ствол: Изя-то мог опознать меня и в новом облике. Значит, Реан не сработал, но Гарик (как звали его в юности), похоже, что-то почувствовал; до сих пор он передвигался по Москве без охраны, насколько я мог судить.
А хотя — я мог и ошибаться, просто раньше это меня не интересовало.
По-прежнему как бы в упор не видя друг друга, они сели тем не менее в одну и ту же машину, один из ребят — за руль, и укатили. Все это было очень интересно. Они приехали и дожидались там кого-то. Не меня ли? А убедившись, что я не появился, поехали по другим своим делам. Выходит, моя версия подтверждается?
Хотя могло быть и совершенно другое: Изя приехал, чтобы проститься с покойной, — и сразу же уехал: что ему православные обряды? А что он с охраной — так ведь и я с удовольствием ходил бы с охраной, если бы она в нынешнем моем статусе была бы положена. Но журналисты, тем более иностранные, очень не любят, когда их свободу действий ограничивают даже из лучших побуждений.
