Сварливый:
«Любопытно было бы узнать — какую силу уважаемый коллега имеет в виду?»
Первый:
«Обозначу ее одним словом: ислам».
При первом прослушивании я подумал, что на этом запись и кончилась — настолько продолжительной оказалась пауза. И хотел уже было выключить воспроизведение, но тут голоса зазвучали снова; видимо, время понадобилось совещавшимся для того, чтобы основательно обдумать услышанное.
Второй голос:
«Если я правильно понял, вы хотите передать мировое руководство Ближнему Востоку?»
Первый:
«Ничего похожего я не предлагал — и не собираюсь».
Второй:
«В таком случае боюсь, что я вас не понял».
Третий:
«Не вы один».
Сварливый:
«Надеюсь, что не Вашингтону? Его влияние в мире и так уже превысило пределы разумного. Тем более что в мире Америку не любят: по сравнению с прочими, она вызывающе сильна, богата и эгоистична».
Первый:
«Совершенно с вами согласен. Но дяди Сэма я в этой роли не вижу. Кроме прочего, хотя бы потому, что в наступающем столетии у него возникнет — или усилится — множество собственных проблем, которыми ему и придется заниматься».
Второй:
«Вы же не хотите сказать, что рассчитываете на Москву?»
Третий:
«Надеюсь, что нет. Строить на руинах всегда сложнее — и дороже, — чем на новом месте. Россия сегодня — это руины великой державы. Тогда уж лучше Китай…»
Первый:
«Я думал над этим. Исламизация Китая потребует столетий: их много, да и — они гораздо консервативней в массе. Кроме того, все последние столетия Китай лишь более или менее удачно перенимает; Россия же создавала свое, и во многих случаях очень удачно. Их несчастье в том, что у них много воров и мало опытных организаторов и реформаторов; но уж, во всяком случае, они не консервативны, хотя порой и кажутся такими. А что касается нынешнего их положения, то оно как раз таково, в каком мы нуждаемся: они с удовольствием ухватятся за протянутую руку, в особенности если ощутят, что рука эта крепка и протягивают ее без злого умысла».
Сварливый:
«Но тут умысел как раз налицо».
Первый:
«Но не злой — поскольку никто не будет его скрывать. Да и результат в конечном итоге будет в их пользу».
Второй:
«Я все же не вполне понимаю: почему для решения наших проблем нужно привести весь мир — или большую часть его — к одному знаменателю?»
Первый:
«Потому что для решения глобальных задач нужно прежде всего если не всеобщее духовное единство, то, во всяком случае, единство большинства. Я не вижу иного способа добиться его».
Третий:
«Ну хорошо, допустим, с Россией как-то можно уладить…»
Первый:
«Просто: дать денег и контролировать. При их колоссальных потенциях…»
Третий:
«Я не перебивал вас. Останемся в рамках приличий. Я хотел сказать: пусть ислам, которому вы так симпатизируете, проникнет в Россию; но каким путем вы протащите его в Америку?»
Первый:
«Вы прекрасно знаете, как я отношусь к исламу; однако, если вы наблюдаете — допустим, извержение вулкана, то вовсе не обязательно любить его, чтобы признать, что оно действительно происходит. Можно, разумеется, и не замечать его; не исключаю, что жители Помпеи стояли именно на такой позиции. Кроме того, у вас не совсем ясное представление об исламе в России: там и сегодня десятки миллионов мусульман, да и, кроме того, ощутимо влияние ислама с юга, со стороны бывших колоний империи. Что же касается Америки, то усиление ислама в ее пределах — прежде всего среди афроамериканцев — будет являться одной из серьезных проблем в наступающем веке. А усиление ислама на евроазиатском материке неизбежно вызовет ощутимый резонанс в Западном полушарии».
Второй:
«Легко сказать: дать денег.
Второй:
«Легко сказать: дать денег. Нужно очень много денег. Кто даст? И под чьи гарантии?»
Первый:
«Даст исламский Восток. Потому что от этих денег выиграет Россия, но и сам ислам — тоже, и не только в военном и политическом отношениях, но и в деле собственного единства. Что же касается гарантий, то это уже подробности, которые нужно еще разработать, однако основную гарантию можно назвать уже сейчас: не словесная, а практическая готовность России идти навстречу».
Сварливый:
«Хорошо, предположим, что все так и произойдет. Но где уверенность в том, что Россия, в политическом и военном отношении возглавив исламский мир, — а если я верно уловил вашу идею, именно об этом вы и говорите, — восстановит и еще усилит свой статус сверхдержавы, получив при этом контроль над большинством мировых запасов нефти, — где уверенность, повторяю, что она будет проводить именно ту разумную политику сбережения планеты, от которой мы и начинали танцевать? Не ударит ли им в голову сознание собственного сверхмогущества, как это уже произошло с Америкой?»
Первый:
«Резонный вопрос. Пока могу ответить лишь вот что: по моим наблюдениям, политика своеволия идет, как ни странно, не столько от сознания силы, сколько от стоящей перед властями необходимости подчеркивать, что они у власти по праву сильнейших и мудрейших. Иными словами, как бы это ни казалось смешным — от республиканского строя. Власть имущим гораздо легче, когда они эту власть получают, как говорится, по божественному праву. Когда не надо проводить предвыборных кампаний и обороняться от собственного ближайшего окружения. И если — предположим на минуту — в России реставрируется монархия — не самодержавная, конечно, а нормальная современная демократическая монархия, именно так, — то ожидать с ее стороны агрессивности, я полагаю, не придется: не будет борьбы лозунгов, поскольку не будет схватки претендентов на высший пост, ее заменит закон о престолонаследии. И если новый монарх поднимет знамя с надписью «Благополучие планеты», то не окажется никого, кто был бы вынужден провозглашать другие призывы. Вот так это мне представляется».
Сварливый:
«Вы желаете России прямо-таки бесконечного добра: сперва ислам, а потом еще и короля в придачу; дай Бог ей перенести все это. Можно подумать, что вы сами происходите оттуда!»
Первый:
«В какой-то степени: мои весьма отдаленные предки приехали туда, а через несколько поколений другие предки, менее отдаленные, оттуда уехали. Но я действительно желаю ей только добра; я никому в мире не желаю зла».
Второй голос:
«И вы полагаете, что все это обойдется без большой крови?»
Первый:
«Искренне в это верю и надеюсь».
Наступившее за этим молчание на сей раз действительно обозначило конец если не разговора, то, во всяком случае, записанной его части.
Но я так и не знаю — кем были эти люди, и каким образом эта запись попала в документы нашей команды. Или — бывшей команды.
2
Отгремело, отмаршировало, отгрохотало гусеницами; откричалось бесконечное «Ура!». Понемногу опустели гостевые трибуны, хотя на площади осталось великое множество народу, для которого праздник еще только начинался. Люди всяческих служб тоже исчезли из видимости; настала для них пора перевести дыхание, расслабиться и скорее всего просто выспаться — перед тем немного позвенеть стеклом, наверное.
А мы все еще медлили там же, где находились, приветствуя парад — на той же трибуне — времянке, уже опустевшей (и подлежащей скорой разборке). Сидели, предаваясь, наверное, каждый своим мыслям — сперва молча; но мысли наши, вероятно, во многом совпадали — и в конце концов мы стали обмениваться — сперва какими-то непроизвольно вырывавшимися словами, а потом и все более осмысленными репликами.
Нас было трое: Наташа, я — и все тот же каперанг в отставке Седов, он же Изя Липсис. Он и заговорил первым более или менее связно, хотя и на тему, достаточно отдаленную от нынешних проблем.
