— Меня интересуют люди из числа главных азороссов. Шестерки не нужны.
— Погоди, погоди… — Он, похоже, всерьез растерялся. — Я не очень хорошо помню. Значит, так… Этот — Лепилин… Потом — тот фашист, не помню, как его. Дальше — Веревко, фамилия запоминается. Пахомов…
— А Бретонский? Генерал Филин? Священник — как его там? Отец Николай?
— Н-нет… Точно, нет.
— Ясно. А Долинский?
— По-моему, не упоминался…
— По-твоему — или точно?
— Ну, я же не заучивал специально!
— Вот и напрасно, Коля. Я не знаю, есть ли у кого-нибудь списки людей из вашего лагеря. Однако учти одно: террор России надоел хуже горькой редьки. Но до сих пор мы управиться с ним не могли. Выход один: сперва прибрать к рукам, а потом уже решать — как с ним и что. Сперва заиграть в дудочку — как Гаммельнский крысолов, а куда их вести — решится впоследствии. Но до того они еще успеют пошуметь. Ты ведь не хочешь, чтобы твою фамилию увидели в черной рамочке?
Северин лишь растерянно качал головой.
— Ну, спасибо, — сказал я ему. — Желаю удачи.
Я и в самом деле был ему благодарен: стало ясно, с кем из азороссов мне действительно стоит беседовать, а кто не представлял более никакого интереса.
3
Cегодня многопартийный съезд не блистал такой слаженностью действий, как вчера, и отцы-партократы появлялись на сцене по одному, выходили — кто лениво, кто чуть ли не выскакивал из-за кулис; похоже, там все еще продолжались споры на извечную тему — кто есть кто, кто виноват и что делать: поддерживать ли идею монархии, а если да — то каких требовать уступок и возмещений, и кого рекомендовать будущему государю выдвинуть в премьеры, и — самое главное — какому же государю. Кто-то по соседству вполголоса интересовался, насколько болезненным бывает обрезание, без которого нет мусульманина — как и иудея, впрочем; спрашивал он скорее всего именно у иудея. Я встал у самого угла сцены, выжидая. Вскоре показался и нужный мне деятель: тот самый священник, на которого указал вчера Бретонский. Почти одновременно с иереем появился и сам историк, сразу увидел меня, кивнул, почти как старому приятелю, и что-то сказал духовному лицу, после чего и оно обратило на меня свое внимание и приблизилось к рампе.
— Чем могу вам помочь? — Вопрос был задан в весьма доброжелательной манере.
— Я журналист, и хотел бы…
— Я уже наслышан. Но не здесь, разумеется, и не сейчас.
— Сделайте одолжение, назначьте время и место.
— Самое лучшее — у меня в храме; как ни странно, я вновь получил приход.
Мне это обстоятельство показалось не столько странным, сколько многозначительным. Но я не стал распространяться на эту тему.
— Увы — я не в курсе…
— Храм Николы на сене… Если вы знаете, где располагается Министерство иностранных дел…
— Разумеется. О, я заметил эту церковь еще раньше.
— Правильным будет сказать «храм».
— Простите…
— Бог простит.
— Простите…
— Бог простит. А время — ну что же, меня устроило бы — сразу после завершения этого заседания. Я сегодня не служу, так что смогу уделить вам часок, а может быть, и больше.
— Сердечно благодарю, святой отец!
Он чуть улыбнулся.
— Святые суть сопричисленные к лику. Но не мы, грешные, как все грешны в этом мире. Если уж вам угодно называть меня так, как я привык, то лучше всего просто — «Отец Николай».
Сказав это, он кивнул и пошел к своему месту в президиуме. Рослый, крепкий мужчина со спокойным и чуть ироничным взглядом, красивой, ухоженной бородой, черной с легкой проседью, неторопливой и уверенной походкой и хорошо поставленным баритоном. Он не производил впечатления ни фанатика, ни прожженного политика, готового ради своего интереса продать все и вся. Интересно, что же действительно привело его сюда — по сути дела, в стан врагов? Или не врагов все-таки?
Я вернулся на свое место. Наташи еще не было, но я и не рассчитывал, что она успеет обернуться так быстро. Старый Блехин-Хилебин наверняка угощает ее чаем, а еще пуще — разговором: начиная с определенного возраста у людей ослабевает контроль за речью и они становятся порой безудержно говорливыми; с этим приходится мириться, тем более что в болтовне этой нередко кроется любопытная информация.
Пока я делал такие умозаключения, президиум обосновался наконец на сцене, в зале установилась относительная тишина. Но мне здесь делать было больше нечего.
Я вышел на улицу. Огляделся. Все-таки Наташа могла бы и поторопиться. Я не могу маячить слишком долго. Наивно, конечно, думать, что меня на каждом углу поджидает снайпер; но и вызвать его не потребует у заинтересованных лиц много времени. Да черт бы побрал…
4
…Наташа возникла рядом, как только я стал чертыхаться. Она умела сдерживаться, однако, едва взглянув на нее, я понял: что-то пошло вперекос.
— Не здесь, — тихо предупредил я. — Улыбайся. Все в порядке — это должно быть на тебе напечатано самым крупным кеглем.
Она очаровательно улыбнулась; но в глазах был страх.
— Ты замерзла, — сказал я на том уровне громкости, на каком желающий мог бы без труда услышать. — Пойдем, выпьем по стакану вина — сейчас все равно начнется разъездная суматоха, снова перерыв до завтра.
Продолжая улыбаться, она кивнула.
— Еще секунду… — попросил я и бросился, чтобы не упустить отца Николая, которому тоже, видимо, малоосмысленная говорильня надоела, и он прошел, едва не задев меня краем своего облачения. Я успел проговорить:
— Ваше священство, если бы вы назначили определенный час…
Он недолго подумал:
— Если вас устроит — через полтора часа.
— Благодарю вас.
— Войдете через левый притвор.
— Я понял.
— Вы будете один?
— С секретаршей.
— Доверяете ей?
— Не имею оснований для противного.
— Хорошо. Я предупрежу.
— А что, у вас там тоже охрана?
Он усмехнулся:
— Политика и в храме остается политикой. Согласны?
Я вернулся к Наташе.
Согласны?
Я вернулся к Наташе. Она, похоже, крепилась, чтобы выглядеть спокойной, но это обходилось ей дорого, и человек, упорствующий в любопытстве, смог бы без особого труда понять: с ней что-то стряслось, и это «что-то» не имело ничего общего, скажем, с находкой бумажника с десятком тысяч россов, евро или хотя бы долларов США.
— Идемте, Наташенька. — Я предложил ей руку, и она охотно оперлась на нее.
— Вечно твой чемодан мне мешает… — пожаловалась она.
— Это почти часть моего тела.
Она только пожала плечами.
В буфете было куда менее людно, чем в гардеробе. Я выбрал самый дальний столик. Приложив палец к губам, выудил из только что раскритикованного кейса детектор. Нет, столик, похоже, не был населен клопами, жучками и прочей живностью на молекулярных схемах.
— Теперь можно. Что случилось?
Она непроизвольно глотнула.
— Старик погиб.
5
Не было сомнений, о каком старике шла речь; но из давней привычки к уточнению терминологии я спросил:
— Бэ-Ха?
Ей понадобилась доля секунды, чтобы понять. Она кивнула.
— Спокойно, — сказал я. — Только спокойно. Тут не опасно. (Я вовсе не был в этом уверен, но не объяснять же ей всю ситуацию.) Задержи дыхание и приди в себя. Можешь закрыть глаза ненадолго. Я тут, рядом. Охраняю тебя. Не волнуйся. Тебе ничто не грозит. Ничто. Понимаешь?
Не открывая глаз, она слабо кивнула. Прошло с полминуты. Наконец она подняла веки и улыбнулась.
— Извини. Я и правда расклеилась. Не ожидала ничего такого…
