— Вижу вас нынче в печальном одиночестве, — констатировал он. — Ну как пишется?
— Контора пишет, — сказал я безразличным тоном человека, уставшего от всего на свете.
— На то она и есть контора. Кстати, а о замысле покушения вы уже сообщили в ваш журнал?
— Что вы имеете в виду?
Он усмехнулся:
— Слухом мир полнится. Я не вижу сегодня здесь одного из нас, членов руководства партии — от ее зарубежной секции; вы понимаете, кого я имею в виду. Так вот я слышал, что он оказался заслан антиисламскими кругами Востока, но его раскрыли и взяли.
Я огляделся:
— И в самом деле, его нет. До меня эта новость, честно говоря, еще не дошла. У вас есть какие-то подробности?
— Ну откуда же. Это ведь наверняка идет по разряду секретной информации. Наша партия — не правительственная организация. До нас все доходит в последнюю очередь. А вот вы должны быть в курсе.
— Ну, — усмехнулся я, — западных журналистов тут тоже не стремятся информировать в первую очередь.
— Понимаю, понимаю…
Во время трепа я мысленно восхищался им: человек этот должен был понимать, что ходит по лезвию ножа, если уж его напарник был схвачен; может быть, впрочем, тот должен был покончить с собой, но ведь не всегда срабатывает средство — или характер. И тем не менее держался он совершенно естественно; только правая нога его никак не успокаивалась, исполняя очень сдержанный шейк.
— А что вы здесь? — спросил я. — Вам же, как одному из главных, придется, я думаю, сидеть вместе с сотоварищами в президиуме?
Он ответил мне то, что и без него кому-кому, а мне-то было хорошо известно.
— Не на сцене, — сказал он. — В первом ряду. Мы единогласно решили, что находиться в торжественный миг на одном уровне с Претендентом нам, так сказать, невместно. Мы будем в партере. Хотя с балкона бывает куда лучше видно. Будь моя воля, я смотрел бы с балкона.
Это было уже и вовсе нахально. Сукин сын.
— Интересно, а Президент почтит?..
Он пожал плечами:
— Президент, как вы знаете, в нашей партии не состоит, хотя к идеям ее относится сочувственно. Уж он-то понимает значение личной власти для России: как-никак, пробыл два срока. Но ведь и он выдвинут в претенденты — хотя, думается, жест несерьезный: рядом с двумя Романовыми у него практически никаких шансов. Вы, может быть, заметили, что и плакатов в пользу нынешнего президента почти не видно?
Я вспомнил Европейский вокзал и свои проезды по улицам и кивнул.
— Разумеется, — согласился я. — Вот если бы Романовых не было на сцене…
— Ну, — сказал он, — как бы их могло не быть?
— Я неточно выразился. Имелось в виду — если бы оба они вдруг выбыли, сошли с дорожки.
— Это маловероятно, — протянул он таким тоном, словно речь шла о пустяках. После маленькой паузы повторил: — Очень, очень маловероятно. Практически таких шансов нет.
Он сказал — шансов, — отметил я про себя. — Любопытно. Весьма.
— Ну а вы? — спросил он в свою очередь. — Тоже, наверное, займете местечко поближе?
Я похлопал пальцами по своему цифровому «Никкону»:
— У меня хорошая камера. И широкоугольник. Так что мне выгоднее находиться подальше — и повыше. Может быть, даже залезу на балкон. Самый лучший обзор; тем более что там народу будет, я надеюсь, немного.
— Разумно, — кивнул он. — Ну что же — пора мне, пожалуй, спуститься вниз.
Время усаживаться.
— Может быть, встретимся после закрытия? — предложил я. — Хотелось бы задать вам еще несколько вопросов.
— Отчего же нет, — согласился он. — С удовольствием.
Он двинулся к широкой лестнице. Я смотрел ему вслед. Он старался идти, не прихрамывая — но, видимо, прыжок с крыши шестиэтажного дома все же не прошел совершенно бесследно, хотя устройство, давшее возможность мягкого приземления, каким бы оно ни было, сработало, надо сказать, неплохо.
В моем распоряжении оставалось еще несколько минут. И я тоже решил прогуляться по залу, уже почти совершенно заполненному — прежде чем занять заранее выбранную позицию.
Люди вели себя спокойно, хотя легкое волнение — оно ощущалось — витало в не очень свежем, невзирая на кондиционеры, воздухе. Свободнее всех, как и полагалось, чувствовали себя телевизионщики, давно уже привыкшие ощущать себя выше всех условий и условностей, словно были они стихией, явлением природы, от нее никак неотъемлемым. Большинство тяжелых камер было уже установлено на точках, несколько человек с ручными, в сопровождении ассистентов, еще бродили по залу. Пробегая глазами таблички с именами телекомпаний, наших и множества зарубежных, я прикидывал: кому на этот раз удалось занять лучшие позиции? Российскому глоб-каналу? СNN? Или, может быть, на этот раз НТК — Национальной телекомпании? Между ними обычно шла тихая борьба за центральную точку в таких вот случаях, когда вызревала сенсация, хотя и относились они к одному и тому же, осиротевшему ныне, ОТК. Странно: на сей раз выиграл не какой-то из трех китов, а некто четвертый; в таком случае то была наверняка акула. Я невольно подошел поближе. «Президентский телеканал»? Гм. Что-то я краем уха слышал о том, что такой возник, и президент в своей предвыборной кампании и в борьбе против Референдума и Избрания им пользовался; конечно, не было никаких оснований назвать ее президентской, однако такое наименование оправдывалось тем, что борьба шла за сохранение самой идеи президентства, в противоположность монархии, а не какого-то конкретного кандидата на первый пост; была эта телефирма, по моим данным, достаточно хилой пока еще. Возможно, доставшись государю, она и процветет, но пока…
Любопытствуя, я подошел поближе. И убедился в том, что — безотносительно к их финансовым возможностям, скромным, как у любой безрекламной компании, аппаратура у них была не просто хорошей, но прямо-таки шикарной — похоже, последний крик SONY, с совершенно новым дизайном — и электроникой, надо полагать, не уступавшей внешности. В этом деле я кое-что смыслю, — положение обязывает, — и сейчас с удовольствием глядел на новый шедевр, не без труда порой распознавая знакомые вещи в их новом облике. Красиво, ничего не скажешь.
Красиво, ничего не скажешь. Пришлось президенту потратиться напоследок. Хотя и это вряд ли ему поможет… Так; ну а этим что управляется? Вроде бы все я уже опознал, а лишнего ничего на этой камере, как и в любом приборе и устройстве, быть не должно. Раз есть — значит эта штука нужна… Я подошел еще ближе; тоже интересно: помимо обычных кабелей, питания и трансляции, от камеры уходил еще один, тонкий; у других камер ничего подобного не было. Я хотел было подойти к камере вплотную, но в это время она начала медленно и плавно поворачиваться, хотя никто и не управлял ею: дистанционное управление? Откуда? Я только было собрался задуматься, как кто-то сзади тронул меня за плечо. Я оглянулся. То был человек незнакомый, но на груди его виднелся значок члена Службы порядка съездовского Оргкомитета.
— Вы мешаете работать, — сказал он — не грубо, но и без всякого дружелюбия. — Сядьте, пожалуйста, на свое место.
Спорить я не стал; место мое было наверху, и я направился туда, — однако так и не добрался. Я пошел вдоль фидеров, что согласно вели меня в вестибюль и оттуда — к выходу; но сразу на крыльце их согласие кончалось: если все остальные скрывались в расположившихся поблизости вагенах, увенчанных параболами антенн, то один, лишний, уходил совершенно в другую сторону и вползал в неприметный микроавтобусик, приютившийся в ближайшем дворе. Стекла машины были тонированы и отсюда казались черными. Не иначе, как управлять «президентской» камерой собирались именно отсюда.
