У него широкие рукава, — подумал я, — и в рукавах этих, похоже, упрятано великое множество доходчивых сравнений. Надо думать, он произносит интересные проповеди своим прихожанам.
— Так вот, — продолжал он тем временем.
У него широкие рукава, — подумал я, — и в рукавах этих, похоже, упрятано великое множество доходчивых сравнений. Надо думать, он произносит интересные проповеди своим прихожанам.
— Так вот, — продолжал он тем временем. — Вам, конечно, ясно, каков тот Город, куда мы все стремимся, и Кто в нем правит. Теперь, чтобы закончить это сопоставление, предположим, что я живу в доме, рядом с которым проложили левостороннюю дорогу. До сих пор я, как и все, ездил на правосторонней машине, но сейчас левосторонняя дорога пролегла между моим домом и той, старой трассой. Правда, у меня все та же машина с рулем слева; но ко мне приходят и предлагают машину для новой дороги — новую, совершенную и на крайне льготных условиях. Меня даже не уговаривают отдать старую, наоборот, обещают расширить гараж, чтобы в нем умещались обе. Разве, если я соглашусь на эти условия, я как-то нарушу интересы города, которому нужно только одно: чтобы я в конце концов туда доехал. Разумеется, убежденные сторонники правосторонней езды станут утверждать — и некоторое время кто-то даже будет им верить, — что вторая дорожная сеть на самом деле ведет вовсе не к тому Городу, в котором царит Добро, но к другому, где обитает Зло. Почему им поверят на время? Потому что описания города в путеводителях одной дорожной компании и другой не вполне совпадают. Однако они и не могут совпадать в деталях, потому что дороги впадают в город с разных сторон, а ни один город не выглядит со всех сторон одинаково. Но добравшись до центра Столицы бытия, они убедятся, что центр для всех один. Вот как я могу это представить.
— Вы мастер метафоры, — не удержался я от похвалы. — Однако дело происходит не в воображаемой стране, но в России, в которой и пристрастия, и антипатии всегда стремятся к крайним значениям. Православная Россия…
Я удивился: мое возражение он встретил — не с улыбкой, но скорее с гримасой, которая могла бы сойти за улыбку.
— Православная Россия… — повторил он с расстановкой. — А вы уверены в точности такой характеристики?
— Принято думать так.
— Мало ли как принято думать. Да, собственно, так не думают; так считают. А если думать… — Он помолчал. — Ладно, скажу, рискуя впасть в ересь, не богословскую, но политическую: Россия как была тысячу с лишним лет назад языческой, так и осталась. Христианство, по сути, не вошло в кровь, не стало основой мышления. Даже основой веры не стало. Разве что на словах, но ведь от слова, как известно, не станется… Религия органичная, растворенная в крови, всегда идет от мироощущения человека — идет от человека к организации, то есть снизу — вверх. Как христианство в Риме. Из катакомб — в храмы. А не из храмов в землянки. Потому христианство так органично в Италии: наследники Рима, они его выстрадали. В катакомбах. Кровью на аренах. В России же все вводилось сверху, приказным порядком: и христианство, и — позже — его реформа, и еще позже — коммунизм. Конечно, у России были шансы стать христианской страной, и она стала бы ею, если бы не никонианская реформа. Все, искренне верившее, ушло в раскол — и погибло, как Аввакум, человек уровня апостола Павла. А Церковь превратилась в государственную институцию — и так утратила всякую возможность стать народной. Вспомните: реформа на Западе — протестантство — тоже ведь шло снизу вверх, от внутренней потребности; но у нас и реформа — от властей. И с коммунизмом повторилось то же самое — не говоря уже о том, что он нередко взывал к самым темным сторонам природы человеческой… Да, безусловно, сохранилась форма, и храмы, и купола, обрядность… И организация… Но ведь сие — не вера, а лишь изображение ее.
А в Бога надо верить, а не изображать веру. Нет, господин журналист, вы серьезно подумайте перед тем, как утверждать, что Россия — страна христианская. Если начальство приходит в храм и обедню отстаивает со свечкой в руках — это еще никак не факт веры, это факт политики. Но политика — стихия изменчивая, и нельзя на ее фундаменте строить вечное здание!
Священник умолк; он смотрел на меня серьезно и печально, и я подумал, что говорил он совершенно искренне.
— Ну а ислам?
Он кивнул.
— Логичный вопрос. Ислам… Прежде всего он — религия снизу.
— Но разве он во многих местах не насаждался мечом?
— Да, наверное… не без того. Однако в этом, пожалуй, только буддизм нельзя упрекнуть — да и то не уверен. Но сейчас не это важно. Во-первых, ислам интернационален. Порой приходится слышать, что русские его не могут усвоить. Факты свидетельствуют об ином. Если бы вы интересовались историей…
— Я интересуюсь.
— В таком случае вы, возможно, помните, что еще в последние десятилетия минувшего века, когда нам приходилось скрещивать оружие с исламскими народами — и за пределами страны, и внутри нее — некоторое число наших воинов, попав в плен, стали исповедовать ислам. Одни из них потом вернулись домой, другие отказались, не желая порвать с исламской средой, с которой сроднились. Но и те, кто возвратился в свои дома, не изменил своей новой религии. А между тем были они русскими. Вообще не бывает веры, принципиально чуждой для какого угодно народа, как нет народа, неспособного усвоить какое угодно вероучение. Далее: ислам синтетичен. Он объединяет всех: и ветхозаветных, и новозаветных, и иудаистских, и христианских святых. Изложение его основ не столь зашифровано и намного доступнее пониманию рядового верующего, чем, скажем, Писание. Это важно. Что еще? Вы и сами наверняка заметили, что ислам динамичен. Потому ли, что он моложе? Вряд ли только по этой причине. Он энергичен. И главное — силен верой. Они — мусульмане — верят, понимаете? А это мне представляется самым главным. Для них Бог — не деталь жизненной декорации, но — основа основ. А народ, чтобы совершать великие дела, должен верить, иного выхода нет, это непременное условие, хотя, быть может, и не достаточное.
— И вы полагаете, он может восторжествовать в России?
— Не знаю; речь ведь не о торжестве в политическом смысле этого слова. Но, во всяком случае, русский мусульманин — такое словосочетание вовсе не кажется мне противоестественным. Хотя бы потому, что славянские прецеденты были: боснийские мусульмане, к примеру. О наших отечественных я уже упоминал только что.
— Ну, чтобы уцелеть, и не на то пойдешь… — вставил я. — Итак, у ислама в России вполне возможно будущее? Особенно, если он несет с собой очень немалые инвестиции и кредиты…
— Уже принес, и еще принесет гораздо больше. А ведь не сегодня сказано, что Париж стоит мессы. Один Париж. А тут речь обо всей великой России! Главное — ей устоять. А сколько будет ради этого построено мечетей — вопрос не первостепенный.
— А народ не восстанет?
— Если поверит своему государю — не восстанет.
— Я вам очень благодарен, отец протоиерей. Еще два маленьких вопроса, с вашего позволения. Первый: вот эта ваша позиция не может отразиться на вашей судьбе?
— Пока не отразилась. Хотя я ее не скрываю.
