— Думаешь? Хорошо…
Не слезая, она снова двинула рукой — и кассета исчезла. Наташа спрыгнула и подошла ко мне.
— Можешь обыскать. Ну? Убедился? Постой… Куда ты… Ты нахал и грубый насильник! Ну, не сейчас же… Порвешь! Погоди, я сама…
Прошло некоторое время, прежде чем мы вернулись в эту комнату и снова обратились к проблеме тайника.
— Не человек, а маньяк! — заявила Наташа.
Слышать это было очень приятно. Но она тут же продолжила:
— Мы спорили вовсе не на это. И все права остаются за мной.
— Разве я хоть словом заикнулся?..
— Попробовал бы — и в самом деле стал бы заикаться. Скажи: занятия… этим самым (она не сказала ни «занятия любовью», ни «траханьем» — предпочла неопределенно-нейтральное) стимулируют твое мышление?
— Никогда не задумывался.
— И ты до сих пор не понял?
— Я вообще крайне тупой экземпляр.
— Спасибо, что предупредил. Ты, значит, ничего не видишь.
— Почему же? Вижу угол комнаты, гладкие стены…
— Вот-вот. И любой увидит то же самое.
— Ты хочешь сказать, что там… тайник-невидимка?
— Ну, простые вещи ты еще способен сообразить.
— То есть… голограмма?
— В десятку.
— Остроумно.
— Конечно, если руками обшаривать каждый дециметр стены, то на него рано или поздно наткнешься. Но шарить там, где ничего нет, станут в последнюю очередь, верно? А для этого ищущий должен располагать временем. Его бывает достаточно у властей; но тайник заложен не от власти, а от налетчиков. Они же, как правило, спешат.
— Все верно. Вот мои кассеты. Клади их туда же — и побежим. Хотя — постой. А что у тебя там еще?
— Да ничего особенного. Есть одна книжечка. — Она вынула и показала, то была скорее брошюрка. — Возьми — может быть, прочитаешь на досуге…
— Тоже дедовская?
— Нет.
Липсис оставил маме — сказал, что любопытно.
Я машинально сунул книжку в карман.
— Бежим. Мы и так уже опаздываем.
— На богослужение? — не удержалась она.
— Сложный вопрос, — сказал я серьезно, — Богу мы служим или кому-то другому. Это мы потом узнаем.
7
До Николы на сене добрались без происшествий. Храм был маленький, давних времен, но отремонтирован капитально, пожалуй, лет десять назад, а снаружи красился и совсем недавно. Уютная была церквушка, какими в свое время славился город сорока сороков, и хотелось думать, что и Господь в ней не такой, как где-нибудь в кафедральном соборе, величественный и строгий, а — добрый, провинциальный этакий, всепрощающий, похожий на сельского батюшку на склоне лет. Прежде чем войти, я перекрестился по-православному, от правого плеча к левому, в католическом храме пришлось бы наоборот, с левого плеча — потому, может быть, что оно ближе к сердцу. Вообще-то я никогда крещен в православие не был, как и в католичество либо лютеранство, но положил себе за правило в любом монастыре следовать его уставу, чтобы не обижать хозяев. Наташа посмотрела на меня не без удивления, но ничего не сказала. Поняла уже, наверное, что я никогда не делаю ничего без надобности; это и на самом деле так — или почти так.
Отец Николай ожидал нас, как и уговорено было, в левом приделе. Ничего в облике иерея вроде бы не изменилось после того, как мы расстались в зале съезда, и тем не менее выглядел он тут совершенно по-другому: значительнее и, так сказать, органичнее, и наперсный крест его здесь воспринимался уже не как принадлежность униформы, но воистину как великий символ — хотя, если подумать, с таким же успехом символом могло стать любое орудие казни — топор, например, или хотя бы то копье, каким орудовал один из воинов, что окружали крест на Голгофе. Ну да это не мои проблемы.
— Прошу пожаловать, — широким жестом, особенно выразительным, потому что сопровождался он плавным взлетом широкого рукава, пригласил нас отец Николай и первым двинулся в известную ему сторону. Мы пересекли главный неф; я заранее знал, что в алтарь он нас не поведет — туда имеют право входить только лица духовные; но оказалось, что в храме имеется еще достаточно большое количество помещений, комнат и комнаток, как и во всяком — с моей точки зрения — шоу-предприятии. Там, куда он привел нас, стояла купель, в коей крестят младенцев, стол, несколько стульев. Вероятно, то и была крестильная. В ней было теплее, чем в других помещениях храма, и как-то уютнее. Отец Николай пригласил сесть и сам уселся, привычным движением справившись со своим долгополым одеянием.
— Итак, чем могу служить?
— Прежде всего разрешите представиться.
— Я в курсе дела, — отклонил он мое предложение. — Профессор Бретонский объяснил мне, кто вы и с какой нуждой. Я готов ответить, поелику это будет в моих малых возможностях. Спрашивайте.
(Пожалуй, для сохранения стилистического единства ему следовало бы сказать «Вопрошайте».)
— Благодарю вас. Моих читателей прежде всего будет наверняка интересовать вот что: вы, православный священник, иерей…
Он чуть заметно качнул головой.
— Протоиерей, — поправил он. — Если вам нужна точность — митрофорный протоиерей. — На его губах промелькнула улыбка. — Видите ли, если военный обретал право на генеральскую папаху автоматически, как только получал звание полковника, то в нашей иерархии несколько иначе; в армии это выглядело бы так: есть просто полковник, по зимней форме одежды носящий обычную офицерскую ушанку, и полковник с папахой, который хотя и не генерал еще, но все же ближе к генеральскому званию, чем полковник с ушанкой.
Полагаю, что это достаточно точное сравнение.
— Очень хорошее сравнение, — подтвердил я. — Итак вы, будучи православным митрофорным протоиереем, настоятелем этого храма… я не ошибся?
— Ни в коем случае. Дело обстоит именно так. Правда, был я отстранен от служения, но лишь на краткий срок.
— И, разумеется, человеком глубоко верующим…
Он только кивнул.
— …принимаете весьма активное участие в деятельности политической партии, ставящей своей целью избрание на российский престол человека — не буду сейчас касаться его юридических прав на такое избрание, но человека, который, не являясь, конечно, врагом православия, тем не менее никак не может быть назван его горячим сторонником, мало того: который пользуется очень сильной поддержкой людей, исповедующих ислам — и наверняка имеющих основания для такой поддержки. Конечно, нельзя смешивать политику с религией, но в чем причина того, что ваши религиозные убеждения оказываются в таком противоречии с убеждениями политическими?
Протоиерей помолчал еще секунду-другую, словно желая убедиться, что я закончил свой вопрос. И ответил:
— Причина — в моей вере в Бога.
Мысленно я зааплодировал: ответ был хорош хотя бы своей непредсказуемостью. Обычно, беседуя с политиками, ответы их знаешь заранее.
— Не могли бы вы объяснить несколько подробнее?..
— С охотой. Православие, католицизм, иудаизм, ислам — все это формы поклонения единому Богу. Одному и тому же. Потому что если бы мы представили, что мы поклоняемся своему, православному Богу, католики — своему, а мусульмане — Аллаху, являющемуся опять-таки другим богом — представив это, мы впали бы в грех язычества, то есть признания более чем одного бога, многобожия. Но человек истинно верующий никак не может быть многобожцем, политеистом, если угодно. Бог — один, разъединяет же нас обрядовая сторона и ряд богословских проблем. Однако теологические проблемы — это проблемы людей, а никак не Господа: у него нет проблем. Вот вам еще одно сравнение. Существуют страны с правосторонним дорожным движением, и другие — с левосторонним. Соответственно руль в автомобиле расположен у первых — слева, у вторых — справа. Разница существенная, и никак нельзя, оказавшись в левосторонней стране, продолжать ездить по ее дорогам по правосторонним правилам: катастрофа неизбежна. Однако же наши водители далеки от мысли считать, что только их автомобили являются истинными, а, допустим, английские, австралийские или японские машины — ложны. Что же касается, скажем, того города, в который вы намерены попасть, и дороги, по которой движетесь, — то к городу этому могут вести с одной стороны дороги правосторонние, с другой — левосторонние, но город достижим и для тех, и для других; дороги же сами по себе ничем не отличаются друг от друга — разве что разметкой. Теперь предположим, что в какой-то стране по некоторым причинам — ну, скажем, туда навезли так много автомобилей с противоположным расположением руля, что уже нельзя не принимать их во внимание, — в этой стране возникает необходимость пользоваться обеими формами движения. Это возможно? Да, но только при одном условии: необходимо существование двух дорожных систем, которые нигде не будут соединяться или пересекаться, что при наличии туннелей и эстакад вовсе не так трудно.
