Такой была, во всяком случае, официальная версия. Его легенда. Но не одними легендами жив человек. И троице, которой я всегда доверял, состоявшей из уже названных Акимова и Салах-ад-Дина Китоби, третьим же был я сам, — троице этой было известно об Изе еще и другое, не менее интересное.
Во всяком случае, и сам визит его, и то, что он мне сказал, а еще больше — все, чего он не сказал, заинтересовало меня в немалой степени. Видимо, разговор не следовало прекращать — так, сразу. Потому что он мог оказаться именно тем человеком, которого мне следовало найти, ну, предположим, чтобы написать о нем очерк (если такое объяснение вас устраивает).
Впрочем, на вашем месте я бы в такой вариант не очень верил.
«Это — вам!», сказано в суре «Добыча», айяте четырнадцатом.
5
— Ну а чем ты занимаешься в свободное время? Если не считать этого ленча. Стандартная программа — Bolshoy, Оружейная палата?
— На хрена они мне сдались? — сказал отставной каперанг, поднеся последний голубец к самому носу, словно обнюхивая. — Взять десять пудов мелкого маку…
Он хитрил, но как-то неубедительно, словно нарывался на дальнейшие расспросы. Я не заставил себя уговаривать.
— Все же: зачем тебе сдался этот прием в Кувейтском посольстве?
Он глянул на меня искоса снизу вверх — словно сомневался: стоит ли раскрывать мне государственные тайны; судя по его физиономии, только о них и могла сейчас пойти речь. Но корчить рожи он умел всегда.
— Да видишь ли, то, что творится сейчас тут, в России…
Он снова умолк — достаточно надолго.
— Ну кое-что, естественно, вижу. Даже из-за рубежа.
— Да, да… Это происходит, как ты наверняка догадываешься, не без соизволения великой державы.
Я не стал спрашивать — какой: великая держава все еще была одна, и находилась она не по эту сторону океана. Правда, в ее соизволение не очень-то верилось.
— Предполагалось, — продолжил он медленно, как бы тщательно подбирая слова, словно говорил под протокол (впрочем, я не был уверен, что какая-нибудь запись не ведется: им, мною, еще кем-то третьим?), что Россия, значительно укрепив свое влияние в исламском мире, сможет если не сразу пресечь, то хотя бы взять под реальный контроль терроризм. То есть то, с чем великая держава, несмотря на все старания, справиться никак не в силах. Что это означало бы для мира — вряд ли нужно объяснять.
Я кивнул. И в самом деле — комментарии тут не требовались.
— Но в последнее время стали возникать сомнения, — проговорил Изя и на сей раз посмотрел мне в глаза прямо и жестко. — Возникло мнение, что контроль-то вы установите, но не с тем, чтобы пресечь, но лишь чтобы использовать в своих интересах.
— Россия — во главе мирового терроризма? — сказал я, выражая голосом наибольшее возможное сомнение. — После всего, что ей пришлось от него вытерпеть?
Я намеренно произнес «ей», чтобы подчеркнуть, что я тут — лицо не заинтересованное, и могу беспристрастно судить со стороны. Я знал, что он в это не поверит, но тем не менее нужно было сказать именно так.
Я знал, что он в это не поверит, но тем не менее нужно было сказать именно так.
— Мне тоже не очень верится, — сказал он. — Однако многим из нас, выходцев отсюда, в Штатах не очень-то доверяют. Русская мафия, и все такое. Так что ветер переменился, и там будут стараться по мере возможности задробить развитие предстоящих тут событий.
— То есть референдума и избрания? Но не всякого избрания, а лишь одного определенного претендента, если не ошибаюсь?
— Ну, тебе не нужно объяснять.
— Ладно, а при чем тут твое участие в приеме?
— Я должен переговорить с шейхом Абу Мансуром. Это в наших общих интересах, но шейх пока об этом не знает.
— Не вижу, как ваша беседа сможет изменить развитие событий. Ты хочешь сказать, что твое правительство собирается выступить против великой державы? Своего лучшего союзника? Не убедительно как-то.
— Ну ты всегда любил слишком сильные выражения. Но мы намерены блюсти свои интересы.
— И не против заручиться поддержкой и у нас. Я правильно интерпретирую?
— По-моему, желание совершенно естественное.
— Потому-то вы и участвуете в работе партии Азороссов?
— «Мы» не участвуем: партия не может пользоваться активной помощью из-за границы. Но отдельные лица… я бы сказал, следим весьма сочувственно. Не забудь: многие из нас восстановили гражданство, отмененное нацистами.
Он говорил, а я слушал и верил ему ровно на одну треть. На треть — в том смысле, что он показывал мне именно такую часть того, что было у него на уме, две же трети тщательно скрывал; однако у меня были кое-какие догадки по поводу того, что именно он утаивает.
— А ты не боишься, что ваше открытое сочувствие скорее повредит делу, чем способствует избранию претендента?
— Наше сочувствие не афишируется. Никоим образом. Но, кроме прочего, я и об этом должен переговорить с шейхом.
— Так, так, — проговорил я задумчиво, мысленно расставляя на доске возникшую позицию и пытаясь наскоро просчитать варианты. — Конечно, если учесть, что с шейхом прибыли финансисты, которые могут оказаться весьма заинтересованными в деятельности нескольких банков, не столь давно возникших в твоей стране… Тех, что занимаются перекачкой нефтяных денег в Россию. Просто удивительно, как это вы перехватили такую кормушку, вот что заслуживает восхищения.
— Об этом мне ничего не известно, — прервал он меня чуть быстрее, чем следовало бы. Но и эта поспешность могла оказаться игрой — и не самой бездарной.
— Разве я сказал, что тебе что-то ведомо? Нет, ни слова.
— Надеюсь, ты не откажешься от своего обещания? — спросил он с подозрением.
— По-моему, пока я еще никому ничего не обещал, — осадил его я.
— Так пообещай, что тебе мешает?
Пока он высказывал эту глубокую мысль, я уже успел решить.
— Изя, мальчик, — сказал я ласково. — Или ты сейчас же начнешь говорить по делу, или — клянусь истинностью Книги — мы с тобой прервем отношения навсегда. Ты имеешь понятие, сколько стоит минута моего времени в Москве?
Он глубоко вздохнул. И наконец отважился.
— Ну мне не хотелось бы говорить…
— Что тебе хочется, чего не хочется — твое личное дело.
Но если ты реально представляешь, о чем просишь…
Он снова вздохнул — словно его принудили отдать последнее.
— Ну, ладно… Но — строго конфиденциально, сам понимаешь.
— Мог бы и не говорить.
— Ты слышал о проекте «Иудея»?
Я каким-то образом оказался в курсе. Речь шла о практически бессрочной аренде некоторых ближневосточных территорий; в основном речь шла о сирийских землях — потому что даже ближайшим ее соседям и союзникам становилось уже не под силу справиться с сирийским реваншизмом, который очень не нравился остальному миру, потому что был чреват войной. Поэтому уже некоторое время назад пошли кулуарные разговоры о том, что великая держава намерена повторить в Сирии свой иракский вариант, поскольку Сирия и заняла политическую нишу, в начале века не по доброй воле оставленную тогдашней багдадской головкой. Но арабский, и шире исламский мир не хотел нового вмешательства из-за океана, поскольку квоту допустимого Штаты уже исчерпали. И возникло мнение — уменьшить пыл реваншистов своими силами, для чего изъять из-под сирийской юрисдикции часть ее территории; на этих-то землях заинтересованные люди собирались создать второе историческое государство — Иудею, которое вместе с Израилем составило бы федерацию. После долгих и трудных усилий «тихой дипломатии» в принципе удалось договориться; однако вопрос о стоимости аренды все еще не нашел разрешения. Шейх был одним из людей, чье слово в этих переговорах могло иметь значительный вес. Что ж, не исключено, что Изе было нужно от арабского вельможи именно это, а не то, что меня занимало куда больше. Он явно наталкивал меня на эту версию и, следовательно, старался отдалить от другой, намного более важной. Ну, пусть будет так: сделаем, что называется, поклевку.
