— Чтобы начать все сначала, — отвечает Иосиф.
— Я бы не согласилась.
— Я знаю. Нельзя давать второе начало тому, что уже однажды закончилось. Это все равно, что выкопать из земли…
— Перестань. Это просто скучно.
— Ты права. Это скучно.
Теперь он тоже смотрит на луну — разглядывает лунные континенты и океаны.
— Пора идти в Убежище, Иосиф.
— Пора, — говорит он.
И они уходят.
V
ПОМИНКИ
Когда Мальчик открыл глаза, все уже собрались в Убежище Тридевятых. Все они были там — мама, и папа, и Спящая, Костяная, Лесной, Болотный, и все гномики, и все троллики, Трехголовый, Анчутка и другие Нечистые… И, конечно же, Тот Кто Рассказывает и Не Может Есть.
Они сидели за накрытым столом. В углу, у стены, неподвижно лежал Бессмертный. Руки его были скрещены на груди. Остекленевшие глаза смотрели вверх — на толстый железный трос и пустые красные кресла. Он выглядел удовлетворенным и не таким усталым, как обычно. Он был мертв.
— Ну, помянем Бессмертного, — трясущейся рукой Лесной поднял стопку с водкой; в другой руке он сжимал маринованный огурец.
— Помянем, — кивнул Иосиф и поднял свою стопку.
— Не чокаясь, — сказала Костяная.
Все выпили. Потом закусили. Тот Кто Рассказывает и Не Может Есть завистливо покосился на салат-оливье в тарелке Марии.
Все выпили. Потом закусили. Тот Кто Рассказывает и Не Может Есть завистливо покосился на салат-оливье в тарелке Марии.
— А теперь помолчим, — сказал Тот Кто Рассказывает.
— В смысле — минута молчания? — уточнил Лесной.
— Нет, — ответил Тот. — Просто не о чем больше говорить.
— И что же теперь будет? — спросил Мальчик.
— Ничего не будет, — сказал Тот. — Теперь я просто поем.
Все удивленно уставились на него.
— А вы думали, я сейчас устрою вам Страшный Суд? — усмехнулся Тот. — Нет никакого Суда. По крайней мере, я его не придумывал. Все, что придумал я, закончилось. Мне нечего больше рассказывать. Ничего больше нет. Никого нет.
— А мы? А как же мы? — запищали гномики.
— И вас тоже нет. И нас. Все кончилось. Поэтому, Маш, будь добра, положи мне, пожалуйста, салат.
— Но… как же Люси, — сказал Мальчик, — скажите, ее что, тоже нет?
— Не знаю, — неохотно ответил Тот. — Я не знаю. Это теперь не мое дело.
— Вы действительно не знаете? — снова спросил Мальчик.
— Давай уже на ты, а, Вань? Ты уже взрослый мальчик. Тем более мы с тобой пьем вместе…
— Хорошо. Давайте… давай на ты. Ты действительно не знаешь?
— Ох, как же мне это все надоело… — процедил сквозь зубы Тот. — Дали бы вы мне спокойно поесть, а? Ну — что-то знаю…
Тот Кто Рассказывает закрыл на секунду глаза и устало потер рукой лоб.
— …Что-то знаю — но действительно очень немного. Хорошо. Ладно. Я расскажу вам про Люси. Но это будет самая последняя история.
Слова
Самая последняя история
Люси стоит одна и говорит слова. Она похожа на сумасшедшую — да она и есть сумасшедшая. Люси бормочет.
…они давно ушли из этих мест… оставив землю, небеса и воду… обиженные, грустные уроды… они давно ушли из этих мест… они не по-хорошему ушли… с проклятьями, с обидами, с позором… спалив свои дома, засыпав норы… червивыми комочками земли… они, возможно, сами виноваты…
Она бормочет то, что вызубрила наизусть. Бессмыслицу.
Она стоит в нигде, никогда, у нее нет возраста и пола. Она стоит посреди леса, на тропинке, среди маленьких камушков и засохших хлебных крошек. Ядовито-белая луна и два ярких солнца освещают ее лицо, и рыжие волосы, и дряблую шею, на которой висит амулет из черепа мертвого Мальчика. Из твоего черепа, сынок.
У нее маленькие глупые глаза. Уставившись в одну точку, она бормочет.
…все в доме всегда стоит на своих местах. Фарфоровые фигурки — собачка, лисичка, две балерины, морской царь — очень красивый, с трезубцем — на трюмо… Маленькие смешные туфельки из гжели — на тумбочке перед кроватью… В них, кстати, в эти туфельки, очень удобно что-нибудь мелкое класть: булавки, заколки, шпильки, ватные тампончики, одноразовые шприцы… В серванте у меня два фарфоровых сервиза и еще много тарелок и чашек из разных наборов… На стенах — ковры. И гобелены с оленями. Там целые сцены изображены: охотник целится в оленя из лука, олени бегут через лес, олени у водопоя… И все это сделано крестиком…
Она имеет безграничную власть. Теперь она может править миром. Пока никакого мира нет.
Ничего нет. Никого нет. Но она уже тихо бормочет — она создает себе мир.
Неторопливо. Спокойно. Ритмично. Совсем не вдаваясь в смысл.
Словами, словами, словами.
* * *
— Все.
Вот и сказочке конец. Все остальное — уже не мое дело.
Тот Кто Рассказывал оглядел присутствующих: все они молча сидели за столом и смотрели на него, не отрываясь.
— Надеюсь, больше вопросов нет? — спросил Тот.
— Есть! Есть! Есть! — заверещали гномики.
Тот скривился:
— Хорошо, валяйте, спрашивайте.
— Долго мы тут будем сидеть? — хором спросили гномики.
— Боюсь, что долго, — невесело усмехнулся Тот.
— Ой-ой-ой! — запищали они в ответ. — Нам тут не нравится! Нам страшно! Не нравится тролликам-гномикам! Страшно гномикам-тролликам!
— А ну заткнитесь, — шикнул на них Лесной.
— Можно тебя на минутку? — сказала Маша Тому Кто Рассказывал. — Давай ненадолго отойдем, а?
— Давай, — неохотно согласился Тот.
Они отошли в дальний угол Убежища.
— Ответь мне, — прошептала Маша. — Только честно. Ты отец Мальчика?
— Ну ты скажешь тоже, дорогая! — неприятно ухмыльнулся Тот. — Какой же я ему отец?
— Но… Мне казалось… что все это… Что наш с тобой сын…
— Чушь. Это не наш сын. Это ваш сын — твой и Иосифа. Я, видишь ли, к продолжению рода совершенно не способен.
— Вот как… — Маша на секунду задумалась. — Что ж, ясно. Еще один вопрос… Ты сказал, что мы здесь пробудем долго. Что это значит? Когда мы сможем выйти?
— Видишь ли, Машенька… Дело в том, что Люси — очень ненадежная особа. И к тому же довольно безмозглая. Что там она создаст, когда — одному Богу… то есть, это… никому не известно. Так что не исключено, что мы не сможем отсюда выйти никогда. И пробудем здесь вечность.
— Вечность? В этом маленьком, тесном, душном помещении, среди всех этих железяк и тросов мы пробудем вечность?
— Маша, только давай, пожалуйста, без драм. Я сказал: «не исключено». Я же не сказал: «точно».
— Но… зачем же тогда?.. Они же все думают, что Убежище — это просто такой перевалочный пункт. Что здесь надо немножко пересидеть — а потом все будут свободны…
У Того как-то странно перекосилось, неприятно исказилось лицо. Стало упрямым и злым.
— Зачем? Ты спрашиваешь — зачем? — повысил голос Тот.
— Тише, тише…
— Прости, вспылил. Ты спрашиваешь: зачем. А если я скажу тебе… Если я скажу тебе, что для меня не было — ну вот просто не было! — другого способа прекратить наконец трепаться и просто пожрать, а? Если я скажу тебе, что меня не интересует никакая там свобода, что я устал, смертельно устал, и что единственное, чего я хочу — это просто спокойно сидеть, выпивать и закусывать, а, Маш? Тебя удовлетворит этот ответ? — в голосе Того снова послышались истерические нотки; он ненадолго умолк, отдышался. — Послушай. Давай-ка мы с тобой сейчас, дорогая, просто вернемся спокойненько ко всем остальным — а то неудобно. И покончим с этой утомительной беседой.
— Нет уж, постой. А если… я им сейчас все расскажу?
