— Клавдия Михайловна, можно вас на минутку? — зовет кого-то директор.
К нам, прихрамывая, подходит женщина — толстая, с некрасивым добродушным лицом.
— Это наша нянечка, Клавдия Михайловна, — объясняет он. — А это мама нового мальчика.
Клавдия Михайловна вежливо улыбается, смотрит было на меня, но тут же отводит взгляд.
— Клавдия Михайловна, переоденьте, пожалуйста, нового мальчика и отвезите в палату, — директор поворачивается ко мне. — Ну, пойдемте.
Я делаю пару шагов и оборачиваюсь. Я смотрю на него в последний раз. На нового мальчика. На нового мальчика.
На моего мальчика.
* * *
— …Это вот у нас палата для лежачих — вашего сына мы положим либо здесь, либо в соседней, она точно такая же.
Пустая белая комната. Шесть белых кроватей с частыми железными прутьями, какие-то угрожающего вида агрегаты рядом с каждой — и больше ничего. На полу — линолеум с невразумительным истертым рисунком. Наверное, это от него исходит легкий запах хлорки и взопревшей резины. На окнах — белоснежные ромбики решетки… — зачем?
Чтобы не сбежали?
Одна кровать пустует, остальные пять заняты. В них лежат маленькие, худые, неподвижные чудища с большими головами и неестественно скрюченными руками.
— К ним приходят родители? — спрашиваю я.
— Обычно от таких тяжелых детей родители отказываются сразу, в роддоме. И приходят потом крайне редко… — он задумчиво смотрит на детей своими усталыми спаниэльими глазами. — Да нет, пожалуй что, вообще не приходят.
— Я буду приходить регулярно.
Зачем я это говорю?
— Ну, вы-то, конечно, будете. Но у вас ведь другой случай, — отвечает директор. — Ваш ребенок, слава богу, здоровым родился. И вы с ним столько лет прожили…
— А здесь еще много детей, которые… ну… такие… не с рождения, а после травмы?
— Вообще-то, не очень. Обычно таких детей родители все же сами… — он как-то очень уж подчеркнуто смущается. — Одним словом, не очень много.
— Одним словом, не очень много.
— А сколько?
— Ну, на самом деле… на самом деле… у нас всего одна такая девочка…
Смотрит в пол, грустно и обреченно. Как будто ему стыдно.
— Вон она, кстати, — директор указывает рукой на одну из кроватей. — Посмотрите, если хотите.
Я подхожу к кроватке и медленно заглядываю туда в ожидании кошмара.
Девочка лежит на спине. Она совсем не страшная — не похожа на остальных лежачих. У нее нормального размера голова. Да и вообще сложена она вполне пропорционально. Пожалуй, она даже красива…
У нее слишком тонкие пальцы и запястья. И в слишком странной улыбке изогнуты бескровные губы — ей то ли хорошо, то ли больно… Слишком скуластое, слишком бледное лицо. Но все равно она очень красива. У нее большие глаза — плотно закрытые. Кожа на голубоватых веках такая тонкая, что видно, как под этой кожей двигаются глазные яблоки. Как будто она быстро-быстро переводит взгляд с одного предмета на другой — рассматривает их, не открывая глаз. Рассматривает меня… Да нет, наверное, ей просто что-то снится.
У нее густые черные кудряшки и длинные черные ресницы — слегка подрагивают… Эти ее волосы и ресницы — что-то в них есть неправильное. Они слишком яркие и блестящие, чересчур кокетливые, какие-то неприлично живые на фоне иссохшего мертвенно-бледного лица.
— Она спит? — спрашиваю я шепотом.
— Да, спит. Она всегда спит — можете говорить громко, — директор вдруг ухмыляется как-то… цинично. Неприятно.
Или мне просто кажется.
— Всегда? — переспрашиваю.
— Всегда. Она в глубокой коме.
— А… она может прийти в себя?
— Все может быть. Даже чудеса. Но с медицинской точки зрения у нее практически нет шансов…
Он смотрит на меня — и глаза у него опять добрые-добрые. Понимающие.
— …В отличие от вашего сына. У него шансы есть, и очень неплохие.
— Да. Мне говорили в больнице.
— А вот это — наш самый старший мальчик.
Директор указывает на другую кровать. В ней корчится и истекает слюной человекообразный овощ лет шести.
— Самый старший? — переспрашиваю я недоверчиво. — И сколько же ему?
— Ему семнадцать лет.
Кажется, он говорит серьезно. Ну то есть — конечно, он говорит серьезно. С чего бы ему шутить?
— Так что этот мальчик скоро от нас уйдет, — продолжает директор.
Теперь я уже совсем ничего не понимаю. Уйдет? Как это — уйдет? Сам? Или в смысле — умрет, что ли?..
— Уйдет?…
Да что же я все время повторяю за ним как попугай!
— Не сам, конечно, уйдет. Просто его переведут… э-э-э… в другое заведение, — говорит директор.
— В какое?
— Ну, скажем так: в дом престарелых.
— В дом престарелых?
Я как попугай. Как глупый попугай.
— Ну, у нас же учреждение для детей. А по достижении совершеннолетия их переводят в другие места. К взрослым инвалидам и старикам… Увы. Там совсем другие условия и порядки. Там наши дети плохо приживаются. И довольно скоро гибнут.
— А что, нет никакой возможности держать их здесь подольше?
— Нету. Это будет незаконно — они же уже совершеннолетние.
Я смотрю на уродливого совершеннолетнего малыша. Он высовывает язык, складывает его в трубочку и жизнерадостно мычит. А потом улыбается мне.
… — Ну, а здесь у нас активные детки… Сейчас, извините… Клавдия Михайловна! Вы уже разобрались с новым мальчиком?
— Да-да, все в порядке, Петр Алексеич! Оп! Оп!
Клавдия Михайловна возится на мягком цветастом ковре с двумя неуклюжими существами, похожими на гномов.
У них маленькие сплющенные головы с огромными заостренными ушами, узкие лбы и большие розовые щеки.
Они прыгают вокруг нянечки, а та их щекочет. Радостно повизгивая, гномики падают на ковер, дрыгают голыми, в синяках и коричневых корочках, ногами, смеются. Скалят неровные желтые зубы.
Потом они замечают меня и сразу успокаиваются. Некоторое время изучают меня своими бессмысленными глазами-пуговками, а потом медленно, с опаской начинают двигаться в мою строну.
Я невольно отступаю на шаг.
— Не волнуйтесь. Они просто хотят познакомиться, — говорит директор.
Гномики подходят совсем близко. Другие дети — в разных концах комнаты — тоже прекращают свою возню и направляются ко мне. Ползут на четвереньках, волочат по ковру непослушные ноги, гремят ходунками. Они обступают меня плотным кольцом — скалятся, морщатся, подергиваются, чешутся, гримасничают, улыбаются. Тянут ко мне свои кривые тонкие руки. Трогают мою одежду. Вцепляются в меня. Говорят что-то на своем непонятном подвывающем языке.
— Чего они хотят? — в панике спрашиваю директора.
— Да просто поиграть, — он смотрит на меня удивленно. — Поиграйте с ними. Или хотя бы поговорите.
Розовощекий гномик пытается взять меня за руку. Я отдергиваю ее — директор удивляется еще больше и сокрушенно качает головой.
Тогда я снимаю с плеча свою сумку, сажусь рядом с ней на корточки и вытаскиваю фотоаппарат. Открываю объектив.
— Хотите, я вас всех сфотографирую?
Они непонимающе глядят то на меня, то на черный предмет в моих руках.
— Ж-ж-ж! — говорит кривой большеротый мальчик и запрокидывает голову. — Хыа-а-а!
Я подношу фотоаппарат к лицу, заслоняюсь от них. Смотрю в объектив. Несколько уродцев испуганно пятятся от меня — боятся моей странной штуки. Остальные с интересом ждут.
«Фотоохота», — вертится у меня почему-то в голове. Что это? Откуда это? Фотоохота… Вспомнила — из мультфильма про Простоквашино…
— Сейчас вылетит птичка! — сообщаю я им и чувствую себя полной дурой.
