Пока он оплодотворял ее, она часто дышала, приоткрыв душистую голодную пасть. Потом, удовлетворенная, благодарная, она обняла его крепче, еще крепче… Острыми молодыми клыками она впилась в его тело.
Он не пытался сопротивляться. Точно парализованный, он с восхищением наблюдал, как она поедает его, откусывает от него по кусочку.
* * *
Она съела его почти целиком и очень устала. Перед тем как уснуть, она спрятала оставшийся кусок в надежном месте. Про запас.
XIX
МОСТ
— …На Купала!
Девка Марья во броду стояла.
На Ивана!
Во броду стояла, перевоз держала.
На Купала!
Во броду стояла, перевоз держала.
На Ивана!
Пришли до ней хлопцы-молодцы.
На Купала!
Пришли до ней хлопцы-молодцы.
На Ивана!
— Девка Марья, ты перевези нас.
На Купала!
— Девка Марья, ты перевези нас…
Пение постепенно приближалось — унылое, протяжное, на одной ноте. Оно было настолько однообразным, что понять, где кончалась одна песня и начиналась другая, Маша решительно не могла.
Наконец вдалеке показалась стайка дрожащих, бледных огоньков. Они все плыли и плыли, покачиваясь, в сторону моста. Некоторое время Маше казалось, что так скучно и заунывно поют сами огоньки. Однако же вскоре она разглядела, что это были просто зажженные свечи в руках у приближавшихся к ней людей.
— …Пойдут девки травку рвать,
Сестру с братом поминать:
Ой, где же та травица —
Что братец с сестрицей.
На братце — синий цвет,
На сестрице — желтый цвет.
На поля роса упала,
Сестру с братом повенчала.
Ой, на Ивана!
Ой, на Купала!…
Помахивая свечками и беспрерывно подвывая, толпа людей — впрочем, не только людей — вышла из лесу.
В этой толпе были уродливые дети с чудовищно ассиметричными лицами, безобразные старики и старухи, упитанные безвозрастные карлики, голые девки с обвислыми грудями и какими-то подозрительными скользкими отростками, свисавшими с ягодиц. Были щуплые всклокоченные парни с рогами, копытами и эрегированными пенисами. Были какие-то не то вараны, не то миниатюрные крокодилы, нервно клацавшие зубами, были неестественно крупные — размером с миттель-шнауцера — лягушки, важно, вразвалочку шествовавшие на задних лапах, были черные куры с раскосыми человеческими глазами и орлиными крыльями. Была также какая-то совсем уж бесформенная, не подпадавшая ни под какое определение живность — с цветочными венками, криво болтавшимися на том, что, по-видимому, заменяло им голову.
Помимо свечей, они волочили еще много разного барахла — метлы, ведра, мотки веревки, палки, поленья, ветки, охапки соломы, букеты цветов, огромные погребальные венки…
Замыкал шествие нормальный с виду человек — высокий, худой и бородатый.
Была также какая-то совсем уж бесформенная, не подпадавшая ни под какое определение живность — с цветочными венками, криво болтавшимися на том, что, по-видимому, заменяло им голову.
Помимо свечей, они волочили еще много разного барахла — метлы, ведра, мотки веревки, палки, поленья, ветки, охапки соломы, букеты цветов, огромные погребальные венки…
Замыкал шествие нормальный с виду человек — высокий, худой и бородатый. Он пришел налегке.
Все они расположились у реки, рядом с мостом. Одни принялись водить хороводы, другие разжигали костры и весело через них прыгали, третьи вставляли горящие свечи в венки, клали их на черную воду и что есть сил толкали, надеясь, что венки поплывут. Река Смородина оставалась, однако же, совершенно неподвижной, и венки так и болтались у берега.
Маленький толстый карлик вскарабкался на мост и просеменил к Маше.
— Хочешь тоже? — застенчиво потупившись, он протянул ей венок.
— Что это? — Маша отступила на шаг.
— Цветочки, — недоуменно отозвался карлик. — Лопух, медвежьи ушки, Иван-да-Марья и богородичная трава… Хочешь кинуть венок в воду?
— Зачем?
— Зачем? — переспросил карлик и глупо захлопал глазами. — Естественно, чтобы узнать, когда придет твой суженый.
— Не хочу.
— Не хочешь — как хочешь, — карлик раздраженно швырнул венок в воду и, поджав тонкие злые губы, удалился.
Некоторое время на Машу никто не обращал внимания. Потом на мост, кряхтя, поднялась горбатая старуха с узловатой серой палочкой вместо ноги. Она вела за руки двоих подростков — мальчика и девочку.
— Ну, здравствуй, Машенька, здравствуй, — заскрипела старуха. — Узнаешь ли ты меня, девица?
— Узнаю, — ответила Маша. — Вы поили меня водой из миски. И вывели мне лошадь…
— Ну, это само собой. А еще?
Маша всмотрелась в желтое, остроносое лицо.
— Галина Сергеевна?..
— Она самая, Машенька. А еще, помнишь, в Парке Горького — билетерша? А еще в интернате разок видались. Костяная меня звать. Да, что ж поделаешь, все мы иногда…
— Знаю, — оборвала ее Маша. — Все вы иногда вылезаете.
— Да ты не перебивай старших-то! — взвизгнула старуха; она выпустила из своей руки руку мальчика и яростно погрозила костлявым пальцем.
— Извините, — безучастно сказала Маша.
— То-то же, — Костяная неожиданно легко удовлетворилась извинением и сразу же подобрела. — Познакомься, Машенька. Это Брат и Сестра. Сейчас они покажут нам одну сценку, которую отрепетировали специально к сегодняшнему празднику. Да, ребятки?
Подростки послушно — и совершенно синхронно — кивнули. Костяная широко улыбнулась беззубым ртом, одобряюще похлопала в ладоши и, стуча костью по доскам моста, удалилась.
— В некотором царстве, в некотором государстве жили-были брат и сестра, — сказал Брат.
— Но так уж вышло, что их разлучили во младенчестве, — сказала Сестра.
— Они выросли, — хором сказали Брат и Сестра, — встретились и полюбили друг друга, не зная о том, что состоят в кровном родстве.
После этих слов подростки молча обняли друг друга, и в этом объятии Маше почудилась какая-то щемящая детскость — и вместе с тем циничная, показушная развратность.
Детскость, впрочем, тут же исчезла: громко причавкивая, подростки принялись целоваться в губы, а толпа у моста бешено заревела «Горько, горько!» и стала считать вслух, сколько длится поцелуй:
— Один! Два! Три! Четыре!.
.
Плотно присосавшись друг к другу, Брат и Сестра продержались до десяти, а потом стянули с себя одежду и улеглись на мост — она снизу, он сверху.
Маша отвернулась.
— Когда же узнали влюбленные страшную правду, — громко произнес худой бородатый человек, тихо и незаметно взошедший на мост, — то не вынесли этого. И превратились они в два цветка на одном стебле. Брат стал синим цветком, а сестра — желтым.
Маша нерешительно глянула вниз. Подростки пропали. У ее ног действительно валялось полуувядшее растение с желтыми и синими цветочками.
Бородатый, крякнув, нагнулся, подобрал растение и выбросил в воду.
— Ну, здравствуй еще раз, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она.
— Осталось недолго, Мария, — продолжил бородатый. — Ты согреешься, и мы отпустим тебя с моста. Потом ты встретишься со своим мужем, и вы вместе отправитесь в Убежище — такова воля Мальчика. Ну а пока что я снова готов ответить на три твоих вопроса.
— Где будет Убежище? — быстро спросила Маша.
— В Пещере Ужасов.
— Что это за пещера?
— Это ты и так знаешь. Вспоминай — ты ведь уже там была… Ты тратишь свои вопросы довольно бездарно, дорогая. Остался всего один.
Маша задумалась. Потом медленно, аккуратно подбирая слова, заговорила.
— Когда-то, еще в Яви, я читала один Интернет-сайт. Там тоже что-то говорилось про Убежище…
