Я почему-то чувствую себя гораздо лучше. Усталость — это да, но в целом вполне себе ничего… Кажется, даже температура спала. Елки-березы, елки-березы… Никогда я их не любила. Есть что-то в них безнадежное… Какая-то обреченность. И еще от них ужасно хочется спать. Даже не спать — зевать…
Мой рот кривится, послушно готовясь выдавить из глотки зевок, открывается все шире и шире. Сами собой зажмуриваются, слегка слезятся глаза. Вот, вот она, уже на подходе, долгожданная щекотная судорога… сейчас я зевну — нет, не получается… Несколько секунд — и снова приятно и мучительно напрягается гортань, я открываю рот и жду облегчения, жду, когда зевотная волна пройдет через меня, даст мне расслабиться и нормально дышать, глубоко-глубоко вздохнуть… Но слишком густая, клейкая эта волна никак не хочет выплескиваться, медленно утекает в меня и тут же просится обратно наружу… Слезы ползут по моим щекам, я строю гримасы, чавкаю языком, корчусь и таращу глаза. Я просто хочу зевнуть, мне нужно, очень нужно зевнуть… Мне нужно хотя бы вздохнуть… Выдохнуть… Кашлять… Но я не могу — с мягким хлюпаньем что-то сжимается в горле. Там остается лишь маленькая, совсем крошечная дырочка, через которую я тяну, тяну, тяну в себя воздух… его гораздо меньше, чем мне нужно, но это все-таки воздух…
Поезд, покачиваясь, замедляет ход. «О-си-и-новка!» — кричит радостный детский голос в коридоре. И от этой качки, от этого тоненького пронзительного «си-и-и!» мне снова хочется, так непреодолимо хочется зевнуть, что на секунду я перестаю дышать — и крошечная дырочка в моем горле немедленно стягивается и тихо закрывается — навсегда.
Я все еще вижу… елки-березы, елки-березы, елки-березы… навсегда…
Лес.
ЧАСТЬ 3
— Эта нянька сумасшедшая или преступница. Она все может. Зачем ее только к нам взяли.
— Да бросьте, дети, ссориться. Так и до елки не доживешь.
А. Введенский «Елка у Ивановых»
I
МОСТ
Есть такой голос — без определенного тембра, не громкий и не тихий, не ласковый и не грубый, спокойный, интимный, уверенный, совершенный, отрешенный, единственно правильный голос. Ему невозможно не верить, невозможно не доверять, невозможно не подчиняться — он знает все. Этот голос иногда говорит с нами во сне. Делится крупицами своего знания. Что-то приказывает. Или объясняет. Или утешает — но это совсем редко…
Утром, когда отвизжал свое будильник, когда съеден завтрак, когда вымыта посуда, когда льется вода в душе, когда во рту горько-сладкое послевкусие ночной неподвижности, растворимого кофе и зубной пасты, — утром его советы, его приказы, его откровения забываются. А если не забываются, то кажутся просто ерундой, бессмыслицей, не подчиняются скучной, неловкой, недоразвитой логике бодрствования. «Пятница — это синий день»… «Не соглашайся играть в реке»… «Сто двадцать шесть»… «Головы деревьев зарыты в земле»… Что это? Откуда? Зачем они нам, эти ошметки какой-то большой, бесформенной, нездешней правды?
В книгах можно найти объяснение этому — у Фрейда, у Юнга, у кого только не… Что-то про подсознательное.
Про бессознательное… Уже не помню. В моем теперь это неважно.
В моем теперь я никогда больше не прочту ни одной книги. В моем теперь я не почувствую больше вкус кофе. В моем теперь всегда ночь, и лес, и тропинка, освещенная лунным светом. В моем теперь не наступит утро.
В моем теперь со мной опять говорит этот голос. Голос из снов. Я узнаю его. Я доверяю ему.
Он говорит:
— Я отвечу на три твоих вопроса. Только сначала тебе нужно пройти сорок шагов.
— В какую сторону?
— В любую.
Иду, считая шаги. На тридцатом шаге я подхожу вплотную к маленькой речке. В ее неподвижной черной воде отражается полная луна. Чуть в стороне через реку перекинут хлипкий деревянный мостик.
Делаю шаг — захожу в воду. Она ледяная. Еще девять шагов по скользкому илистому дну — и я дохожу аккурат до середины реки. Вода покрывает меня с головой — впитывается в волосы, остужает кожу, медленным густым потоком заливается в уши и ползет дальше — через горло, через бронхи, через кишечник, через вены, сосуды и капилляры заполняет меня холодом. Въедается в меня. Пропитывает пронзительным холодом изнутри.
Тогда он говорит:
— Выходи и поднимайся на мост. Я отвечу на три твоих вопроса.
Я выбираюсь из реки и поднимаюсь на мост. Черные капли воды стекают по моим волосам, по лицу, по спине. Мне холодно. Мне очень холодно. Я спрашиваю:
— Я умерла?
Он отвечает:
— Смотри.
Почему-то я понимаю, что он имеет в виду. Наклоняюсь через перила и смотрю вниз: на черную, черную, черную воду.
* * *
В этой воде, как на киноэкране, появляется изображение…
…Проводница испуганно тычет дрожащим пальцем в плечо Кудэра. Жирный мент с перекошенным лицом грубо отталкивает ее. Его губы шевелятся. Мне не слышно звука, но его голос звучит где-то внутри меня. Мент орет:
— Ничего не трогать!
Он садится перед Кудэром на корточки и внимательно, чуть ли не почтительно вглядывается в его мрачное застывшее лицо.
— Немец, говоришь?
— Да вроде бы… Он немой был.
— Немой немец. Немой мертвый немец, блядь. Немой мервый немец в поезде. Отлично. Лучше не придумаешь. Один ехал?
— Один, да.
— Вещи при нем были?
Проводница указывает на оранжевый рюкзачок, валяющийся на полу в углу купе.
Толстые желтые ментовские пальцы дергают молнию, копаются в барахле, перетряхивают одежду, выуживают фотоаппарат Nikon Coolpix 4500 , включают, бессмысленно тычутся в разные кнопочки..
— Да ни хуя ж… Ле-е-еха! — заунывно кричит мент, и на крик в купе лениво всовывается красная лысая голова напарника.
— Смотри, — мент поворачивает фотоаппарат к Лехе так, чтобы тому был виден маленький экранчик, а на этом экранчике — маленький человечек, в странной позе застывший на унитазе…
Следующий кадр.
Обнаженное, освещенное яркими люминесцентными лампами тело Кудэра лежит на длинном белом столе. Высокий худой человек с пропитым лицом подходит к столу. На нем замусоленный белый халат, поверх халата — клеенчатый фартук, заляпанный коричневатыми пятнами. Рядом на небольшой тумбочке разложены какие-то инструменты.
Человек надевает на руки резиновые перчатки.
— …по самому по краю… я коней своих нагайкою стегаю, погоняю, — тихо-тихо мурлычет он себе под нос, разрезая Кудэра чуть ниже шеи, поперек — от левой ключицы к правой.
А потом вдоль — от груди до лобка, аккуратно огибая пупок.
— Чуть помедленнее, кони… чуть помедленнее… — с хлюпающим звуком он погружает свои трясущиеся руки в перчатках внутрь Кудэра, — …в-вы тугую н-не слушайте плеть.
А потом вдоль — от груди до лобка, аккуратно огибая пупок.
— Чуть помедленнее, кони… чуть помедленнее… — с хлюпающим звуком он погружает свои трясущиеся руки в перчатках внутрь Кудэра, — …в-вы тугую н-не слушайте плеть.. н-но что-то кони мне попались… Хроническая пневмония, практически полностью поражена правая доля легкого…
Человек спокойно ковыряется, что-то ворошит там, внутри. Перепиливает, протыкает, цепляет зажимы. Вытаскивает наружу. Распихивает, разливает по большим прозрачным посудинам.
— Я коней напою-ю-ю, — хлюп, хлюп. — Я куплет допою-ю-ю… Хоть немного еще постою-у-у на краю-у-у… Явления гепатита в печени… Селезенка умеренно увеличена… Язва двенадцатиперстной кишки… в стадии обострения… меня пушинкой пум-пурум-пурум с ладони… и в санях меня галопом повлекут парам-парам-па-а-ам… Сепсис в подострой форме… Общая гнойная инфекция на фоне, предположительно, обширного ожога кисти левой руки… Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони… хоть немного, но продлите путь к последнему приюту-у-у… Покойный, безусловно, умер естественной смертью… М-да… Непонятно, как он вообще ухитрился столько прожить… э-э-э… в таком состоянии…
