Куцый, дешевенький бабкин парик остался в ее руке.
— Ой, — тихо сказала барашек и разжала пальцы.
— Не, ну женщина, ну вы совсем, что ли? — заступился кто-то за билетершу. — Верните бабуле волосы.
— Да не нужны мне совсем ее волосы… — стушевалась барашек. — Я к ребенку хочу пройти… Или чтобы она вызвала спасателей…
— Ну не могу я никого вызвать, ну не могу, ну, — заныла билетерша, подняла с земли свой парик и нахлобучила его на лысую голову. В синтетической прическе застряли кусочки семечной шелухи.
— Почему не можете?
— Да потому что я тута билеты просто проверяю на входе. Я тута вообще никто!
— А кто тут кто? Ну-ка, кто тут кто? — закудахтала дама с кудряшками. — Позовите мне тогда того, кто тут кто!
— Тот Кто с вами говорить не станет, — странно огрызнулась старуха.
Из Пещеры вынырнул низкорослый таджик в синей спецовке. Подошел к билетерше и тихо что-то забубнил. Старуха несколько раз кивнула.
— Ну что? Что там? — забеспокоились в толпе.
— Да усе в порядке, я же ж вам говорила. Починили свет. Все выйдуть сейчас.
Через минуту дети начали выходить из пещеры. Вид у них был немного озадаченный — но совсем не испуганный. Родители подбегали к своим чадам, гладили их по голове, прижимали к груди.
Наконец вышли все. Дети потащили родителей к палаткам с ход-догами и минералкой, к лоткам со сладкой ватой, к другим, исправным, аттракционам Чудо-града. Через пару минут толпа у входа в Пещеру рассосалась. Осталась лишь бабка-билетерша, барашек — она держала на руках конопатую девочку с кукольными льняными локонами и нервно всхлипывала от радости — и еще какая-то женщина с грустным лицом.
— Простите, — нерешительно обратилась к билетерше женщина. — Там еще должен был быть мальчик… мой сын… он почему-то так и не вышел…
— Не может быть, — неприязненно отозвалась билетерша. — Усе вышли, женщина. Сколько ему лет, мальчику-то?
— Семь.
— Поищите получше, женщина. Небось вышел и сразу убег куда-нибудь.
— Нет, он… Он не мог убежать…
Конопатая девочка завертелась на руках у барашка, оглядываясь на женщину. Потом быстро-быстро зашептала что-то на ухо матери. Барашек изменилась в лице, поставила дочь на землю, в свою очередь быстро заговорила.
— Нет, я не выдумываю! Не выдумываю! — громко возмутилась девочка и даже притопнула ножкой для убедительности.
Барашек взяла ее за руку и подвела поближе к билетерше и растерянной женщине.
— Скажи им, Катя. Только, я тебя умоляю, если ты все это просто придумала…
— Я там… мы там катались… и я там сидела, — уставившись себе под ноги, затараторила Катя. — Мы там сидели вместе с тем мальчиком, который… ну, то есть это, наверное, ваш мальчик… мы там ехали в этом кресле… нас было трое: я, он и еще одна девочка, она уже ушла с папой, я видела…
— Катя, не отвлекайся, рассказывай нормально, — вмешалась мать.
— …Ну вот… мы там ехали, а потом погасили свет… все выключилось… и… и мы стали просто висеть… и раскачиваться… ну, мы просто так сами раскачивались, для смеха… и… там у них что-то сверху хлопнуло… и отвалилось… и… и… там было темно, я не знаю… он… он, наверное, хотел посмотреть, что там такое, и… он, кажется, выпал… он упал… вниз… — девочка подняла наконец на слушателей свои большие светло-карие глаза и захлопала длинными ресницами.
— Гос-споди! Господи-господи! — прошептала билетерша и кинулась в Пещеру. Мать пропавшего мальчика и барашек с дочерью побежали следом.
Засеменив было по узкому, оклеенному фальшивыми пенопластовыми сталактитами коридору вперед, к пустым красным сиденьям, старуха вдруг на полпути остановилась, на секунду задумалась — и побежала обратно. Длинным железным ключом она отперла незаметную дверь в стене, у самого входа в Пещеру. Они спустились вниз по скрипучим деревянным ступенькам — в какое-то темное, захламленное подсобное помещение.
Барашек задрала голову: наверху, освещенные тусклыми электрическими лампами, мрачно чернели тросы. Красные пластмассовые кресла с легким скрипом покачивались на них — туда-сюда, туда-сюда…
Билетерша нашарила на стене выключатель, щелкнула. В помещении стало светло. Там были свалены какие-то грязные деревяшки и балки, поломанные кресла, ржавые крюки, гномы, мертвецы и русалки с потрескавшейся от времени краской. Мальчик лежал в центре комнаты, уткнувшись головой в железную сваю. По дощатому полу растеклась — продолжала растекаться — большая кровавая клякса.
— Гос-споди, да что ж это?.. — тупо изумилась билетерша.
— Вызовите скорую, — мрачно и немного злорадно приказала барашек.
— Да-да. Сейчас вызовем, — покорно ответила старуха.
XI
ДЕТЕНЫШ
Первый луч солнца просочился через щель в ставне, прополз по бревенчатому полу. Ярко-лимонной полоской пересек неподвижное лицо Костяной, выхватив из темноты седой клок волос на виске и вытаращенный глаз с огромным черным зрачком.
Реагируя на свет, зрачок медленно, неохотно сузился.
Костяная обычно спала на спине, с открытыми глазами.
Костяная обычно спала на спине, с открытыми глазами. На нормальной кровати она спать не могла — у нее была больная спина, и она знала, что с такой спиной можно спать только на очень жесткой поверхности. Так что вместо кровати она использовала что-то вроде продолговатого деревянного ящика. Он стоял на четырех чугунных подпорочках. Матраса в нем не было. И подушки тоже. Зато в дне было вырублено большое овальное отверстие — в него она, кряхтя и охая, просовывала свой огромный горб перед сном.
То, что некоторые называли ее постель гробом, Костяной было совершенно безразлично. Она не обижалась.
— Гроб так гроб, — спокойно говорила Костяная. — Главное, чтобы спать было удобно.
Вставала она всегда очень рано. Но на следующий день после того, как она взяла к себе Мальчика, поднялась совсем ни свет ни заря. Не спалось.
Еще только-только рассвело. Она сходила к колодцу, набрала ледяной воды, умылась. Расчесала перед зеркалом редкие пепельно-седые патлы. Потом подошла к спящему Мальчику и долго смотрела на него, любовалась, улыбалась беззубым ртом.
В дверь громко постучали.
Она быстро посмотрела в глазок и открыла; скрипнули несмазанные петли. На пороге стоял, зябко поеживаясь, Бессмертный. Так рано он никогда не приходил к ней. В безжалостном утреннем освещении он казался еще более старым, чем обычно. Кожа на лице и шее была сухая и желтая, как пергамент. А огромные, набухшие мешки под глазами — того же цвета, что столетние ели, растворявшиеся на горизонте. Там, за его спиной.
— Т-с-с! — прошипела Костяная, приложив кривой ороговевший коготь к губам, — он спит. Разбудишь еще.
Она выскользнула наружу, во влажный хвойный туман, и прикрыла за собой дверь.
— Ты чего в такую рань? — спросила просто для вежливости. Она знала, зачем он пришел.
— Хочу спросить кое-что, — прошептал Бессмертный и часто-часто закивал головой. — Насчет этого… человеческого детеныша.
— Ну, валяй, спрашивай.
— Какое было предсказание?
Старуха внимательно посмотрела на него. И сквозь него — туда, на дымчато-синие ели, на темные кляксы туч, вечно заслонявшие восход. Задумчиво пососала во рту свой длинный передний зуб.
— Не томи, — почти беззвучно выдохнул Бессмертный. — Скажи. Какое было предсказание?
— Что он нас всех выпустит, — медленно произнесла она. — Что он сломает Иглу. Что он накормит Того Кто Не Может Есть. И настанет конец времен.
