Кудэр устало посмотрел ему вслед. Выбросил окурок на землю, съежился на скамейке, закрыл глаза и наконец заглянул — в себя. С отвращением и любопытством поворошил вонючий, полусгнивший мусор чужого прошлого.
— Действительно — помойка… — сказал сам себе тихо.
Вспомнил.
На даче…
* * *
…На даче она его видела. Давным-давно. Ну, конечно, — на даче «у черта на рогах». До Звенигорода на электричке. Дальше на автобусе или маршрутке — Дюдьково, Супонево, Ершово, Фуньково… Вот где-то за Фуньково. Остановка — «Пионерлагерь». Трехэтажное грязно-белое здание, огороженное черной решеткой. Большой серый пустырь: горки мусора тут и там, обуглившийся автомобильный остов, вросший в пыль и щебенку искореженными, проржавевшими своими внутренностями. И лес. Большой, хвойно-березовый, бесконечно занудный лес.
По этому лесу нужно было идти пешком еще минут сорок: дачный поселок находился прямо в чаще. Просто с десяток убогих бревенчатых домиков на поляне, в кольце мутно-коричневых комариных болот.
В одном из этих домиков Маша все лето снимала комнату — когда была беременной.
Хозяйка дачи… — как же ее звали? Выглядела молодо… Галина…
Галина Сергеевна, точно. Очень следила за собой.
Кожа на лице, медицинскими ухищрениями утянутая к ушам, была не по-юношески сухой, но гладкой и без единой морщинки. Умные, суетливые, неопределенного цвета глаза придавали ее лисьему, вытянутому в острый треугольничек лицу выражение потешной любознательности.
Ну и, наконец, волосы. Такие прекрасные, густые, длинные. Переливающиеся и блестящие, цвета воронова крыла — это были волосы совсем молодой женщины.
Впрочем, реальный возраст Галины Сергеевны — а было ей далеко за шестьдесят — Маша при первой же встрече легко определила по рукам. Руки были старые, мелкоморщинистые, покрытые бурыми пигментными пятнами. Неприятные руки.
Кажется, она была какая-то странная. Странная, странная… Что-то такое она однажды сказала… или сделала…
Кудэр открыл глаза. Скрутил себе самокрутку, пару раз затянулся. Потом снова зажмурился, через яркий красно-желтый узор на сетчатке вгляделся туда, в свое темное нутро. В чужую жизнь, которую неопрятной грудой бессвязных эпизодов кто-то свалил в его теле-контейнере.
Нащупать нужное — возможно, не так уж сложно. Был какой-то дурацкий разговор… Это? — нет, не то… И это — не то… Вот, вот оно! Нужное воспоминание: тяжело переваливаясь с ноги на ногу…
* * *
…точно ожиревшая утка, Маша вошла на кухню. Убедилась, что дяди Леши там нет: дядя Леша, хозяйкин муж, был психом, и Маша его побаивалась.
Медленно опустилась на деревянный икеевский стул. Положила руки на живот. Живот отозвался на прикосновение — напрягся, затвердел, застыл. В последнее время это происходило все чаще. В такие моменты Маше казалось, что у нее под кожей — большой стеклянный шар. Гладкий, твердый. Идеально круглый.
Это обозначало, что уже недолго. Недолго осталось ждать.
— Ты что-то какая-то бледненькая сегодня, — сказала Галина Сергеевна.
— Наверное, давление пониженное, — ответила Маша.
— Да, наверное. Давай я тебе кофе сварю? Оно хорошо давление повышает.
— Да нет, спасибо. Кофе, я думаю, не стоит. Вредно.
— Это почему это вредно?
— Ну, от него, во-первых, пульс учащается. А во-вторых… ну, вообще, вредно для малыша.
— Чушь это все! — бодро сообщила Галина Сергеевна, снимая с гвоздика над плитой маленькую серебристую турку.
— Да нет, врачи говорят…
— Не пугайся! — Галина Сергеевна включила кофемолку, и все другие звуки потонули в неистовом реве.
— Врачи говорят… — снова начала Маша, когда рев прекратился.
— А я говорю: чушь! — перебила Галина Сергеевна. — Я тебе вредного не предложу. От моего кофе ничего, кроме пользы, никогда не было…
— Ладно, — сдалась Маша.
— Я тебе сварю такой… со специями… — Галина Сергеевна, высунув от усердия кончик языка, сыпала в турку какие-то ароматные порошочки из разноцветных хрустящих пакетиков. — Будешь потом еще просить…
— Хорошо, хорошо, уговорили.
— Вот. — Галина Сергеевна решительно поставила на стол перед Машей чашку с черным дымящимся кофе. — Пей.
— А сливки у вас есть?
— Сливки? Какие еще сливки? Не-етушки. Этот напиток, милая моя, пьют без всяких там сливок.
Маша обычно пила кофе со сливками, но спорить было лень.
— Ну, хорошо, но сахар-то хотя бы можно добавить?
— Сахар там уже есть, — раздраженно ответила Галина Сергеевна. — Вообще все, что надо, там уже есть. Пей давай. А то остынет.
Маша подула на кофе и стала пить. Было действительно очень вкусно. Чувствовалась корица и еще какие-то пряности.
— Спасибо, Галина Сергеевна, — сказала Маша, отставляя чашку с осевшей на дне гущей.
— Не за что, Машенька. На здоровье.
Галина Сергеевна взяла чашку, повертела ее в руках.
— Не за что, Машенька. На здоровье.
Галина Сергеевна взяла чашку, повертела ее в руках.
— А хочешь, я тебе погадаю на кофейной гуще? — спросила она вдруг.
— Вы разве умеете? — удивилась Маша.
— Ну конечно, умею. Раз предлагаю. Так что — погадать?
— Ну давайте, — вяло согласилась Маша. — Я, правда, в это все не очень-то верю…
— А это неважно, веришь ты или нет, — мрачно и как-то обреченно отозвалась Галина Сергеевна. — Сейчас, подожди-ка секундочку…
Она взяла блюдечко и опрокинула на него Машину чашку. Несколько секунд подержала так, плотно закрыв глаза и что-то беззвучно бормоча. Потом снова перевернула чашку вниз дном и уставилась внутрь, на замысловатые кофейные разводы.
— Ну что там? — спросила Маша тем же тоном, каким спрашивала у акушера-гинеколога о результатах очередного УЗИ матки.
Галина Сергеевна молчала, испуганно и как-то даже слегка восхищенно глядя в чашку.
— Что там? — занервничала Маша.
— Да вот… что-то не вижу почти ничего, — нехотя отозвалась хозяйка, и Маше сразу стало ясно, что та, наоборот, видит, и видит, скорее всего, плохое.
— Что-то не так? Скажите мне, пожалуйста. А то ведь я все время теперь буду думать, переживать…
— Да ты ведь сказала, что не веришь в такие вещи?
— Не верю… Но сейчас как-то мне… не по себе. Так что?
— Ну, хорошо. Ой, жарко здесь что-то… — Галина Сергеевна засунула свою старую дрожащую руку в молодые, блестящие в солнечных лучах волосы, зажала несколько темных прядей между пальцами и вдруг легким привычным движением сдернула все это сияющее великолепие с головы.
— Так это не ваши волосы, — растерянно прошептала Маша.
На гладком, молочно-белом, влажном от пота черепе Галины Сергеевны тут и там виднелись оазисы седого наэлектризованного пуха.
— Ну да — парик. Из натуральных волос, — не без гордости пояснила хозяйка. — Ты слушать-то будешь?
— Буду, — кивнула Маша, все еще разглядывая неожиданно открывшуюся хозяйкину лысину.
— Так вот. Родится у тебя мальчик, Мария…
— Это я и так знаю. На УЗИ говорили.
— Если ты будешь перебивать, я больше ни слова не скажу, — обиделась Галина Сергеевна.
— Ой, простите, простите. Не буду.
— Родится у тебя мальчик. Красивый мальчик. И будет ему имя — Иван.
— Ну уж нет, — снова встряла Маша. — Я назову его Яша — в честь моего папы.
— Не перебивай меня. Иван будет его имя, как бы ты ни назвала его, глупая. И будет он тебе хорошим сыном — да только вот ты будешь ему плохой матерью. И будет он умным, веселым и здоровым, пока не исполнится ему семь лет. А дальше…
