У дяди Леши сильно задрожала нижняя губа. Он, кажется, собирался плакать.
— Да вы успокойтесь… вы, это… не нервничайте, дядя Леш… Сейчас я вам Галину Сергеевну позову… Она вас спать положит…
— Ты не дева Мария, — всхлипнул он. — И пусть они мне не говорят. Ты — Манья. Манья. Старуха с клюкой, которая бродит по свету и ищет своего загубленного сына… Это не я сказал. Это знающий человек сказал! В 1881 году…
* * *
— Чайку? Вафельки? Печеньица? Проводница глядит на меня заискивающе и плотоядно. Она пролезла в купе только наполовину — видимо, лень втягивать внутрь огромный зад — и выразительно тискает в когтистых лапах упаковку печенья «Юбилейное».
Молча отрицательно качаю головой.
Чуть помедлив, она все же вползает в купе.
— Я вам сейчас полочку разложу, ладно? Вы только встаньте.
Я продолжаю лежать.
— Встаньте, встаньте! — она делает идиотские жесты руками: вверх-вниз, вверх-вниз, как будто взвешивает невидимый мешок картошки.
Я встаю и выхожу в коридор. У нее в руках неожиданно появляется что-то вроде гигантского гаечного ключа, и она агрессивно тычет им куда-то в основание плюшевого салатового диванчика. Через пару секунд она ловко выворачивает диванчик наизнанку, превращает его в узкую пластиковую полку. Матрас, шерстяное одеяло и подушка со следами чьей-то древней, застиранной крови пристегнуты к полке серыми синтетическими ремнями.
— Пожалуйста. Битэ! — она улыбается во весь рот.
Я захожу в купе и снова ложусь, прямо поверх ремней.
Она стоит в проходе и пялится на меня. Наконец снова разлепляет свои изгаженные комками перламутровой помады губищи и говорит:
— А у меня к вам маленькая просьбочка будет… Эншульдигунг битэ…
«Уходи. Уходи, кукла. Ну уходи же! У меня осталось так мало времени…»
— Вы с собой сигаретки везете? — спрашивает она.
Снова качаю головой.
— Можно я тогда вам свой блок принесу? Нам, понимаете какое дело, нельзя через таможню перевозить. Ферштейн? А вам ведь это все равно. Вам один блок разрешается… Я вам принесу, ладно? Вам можно, вам разрешается.
Я свешиваю ноги на пол, сажусь. Я смотрю на нее пристально, в упор. Потом одними губами я говорю ей: «Уйди, дура».
— Ну, извините, — она пятится в коридор.
— Эншульдигунг… Если захотите чайку, вы не стесняйтесь… Битэ…
Я закрываю за ней дверь.
За окном уже темно. В черном стеклянном квадрате мелькают желтые огоньки. В черном стеклянном квадрате отражается мое лицо — грубое, мужское, больное, умирающее лицо. За что? За что мне все это?
Я хватаюсь за пластмассовую ручку, опускаю на окно жалюзи из серого кожзаменителя. Я не хочу больше видеть себя. Я ничего не хочу больше видеть. Щелкаю выключателем — и купе погружается в темноту.
Снова ложусь на нижнюю полку. Колеса стучат ритмично и убаюкивающе, но у меня слишком мало времени — я не буду спать. Я больше никогда не буду спать. Я скоро умру.
Колеса стучат уютно, ритмично, заботливо. Я закрываю глаза и включаюсь в их ритм: за что? — за что, за что? — за что, за что? — за что, за что?…
Глупый вопрос. Я знаю, за что. Я знаю, за что, за что, за что, за что…
X
ДЕТЕНЫШ
— Немедленно вызывайте охрану! У нас там дети! — взвыла высокая пухлая дама с черными бараньими кудряшками на голове. — Дети! Вы понимаете, дети?
На слове «дети» дама каждый раз нетерпеливо притопывала каблуком, сильно таращила пуговичные глаза и зачем-то сгибалась в пояснице, почти касаясь наэлектризованными волосами длинного носа бабки-билетерши.
Билетерша упрямо молчала, глядя себе под ноги, на усыпанный семечными очистками асфальт. Делала вид, что не слышит.
— Что там вообще происходит?
— Позовите администрацию!
— Верните деньги за билет!
— Деньги!
— Дети!
— Деньги!
— Дети!
Позади дамы с кудряшками, которой удалось вплотную подобраться к билетерше, ожесточенно толкались возмущенные граждане. Со стороны казалось, что рядом с Пещерой Ужасов идет демонстрация. Изумленные прохожие, прогуливавшиеся посреди аттракционов Чудо-града, замедляли шаг. Толпа росла.
— Простите, а что здесь случилось? — спросила девушка с целой гроздью ядовито-зеленых воздушных шариков в руке.
— Да авария какая-то, — неуверенно отозвался вялый пенсионер в берете и без энтузиазма воззрился на обнаженные девушкины прелести. На ней был короткий обтягивающий топ, выше пупка, и обтягивающие же джинсы — такие катастрофически узкие, что бледная девичья плоть набухала и свешивалась поверх синей ткани, как взошедшее тесто, перевалившее через край кастрюли.
— Авария? Господи, пострадал кто-нибудь? — забеспокоилась девушка.
— Неизвестно. Может, и пострадал, — не без злорадства откликнулся пенсионер и лениво перевел взгляд с оголенного торса на шарики.
— Да ладно вам, панику-то нагнетать, — сварливо вмешалась в разговор стоявшая рядом женщина с толстым хнычущим малышом-акселератом на плечах. — Мы только что оттуда, да, Коля? — женщина слегка встряхнула ребенка, и тот разразился плачем. — Все там нормально. Просто электричество выключили.
— Да, людэй катают, а ничэго нэ видно, — громко провозгласил веселый бородатый кавказец, — скелэты нэ видно, русалкы нэ видно, Фрэды Кругэр нэ видно! А дэньги назад нэ дают!
— Что?! Что я слышу?! Детей продолжают катать на неисправном аттракционе?! — пронзительно заголосила дама с кудряшками прямо в ухо бабки-билетерши.
Билетерша страдальчески сморщилась.
— Немедленно остановите аттракцион! Слышите, вы, я к вам обращаюсь! — продолжала беситься женщина-барашек.
— Конечно, остановите, детям же, наверное, страшно! — поддакнула девушка-тесто.
Бабка-билетерша оторвала наконец взгляд от шелухи и ответила низким скрипучим голосом:
— Да не катають их там.
Бабка-билетерша оторвала наконец взгляд от шелухи и ответила низким скрипучим голосом:
— Да не катають их там. Усе остановили уже.
— Так почему же они не выходят? — недоуменно спросила барашек.
— Дак а как же ж они выйдуть? — удивилась бабка. — Без света-то? Да и кресла-то ведь по тросу-то без света не ездюют.
— Вы хотите сказать, что мой ребенок… что наши дети сидят там… висят там в темноте? Просто висят там в этих ваших дурацких креслах в темноте, и никто ничего не предпринимает?
— Да, да, не волнуйтеся, сидят тама себе спокойно. Ждуть, пока свет починють.
— Спокойно?! — задохнулась от возмущения барашек и заголосила пронзительно:
— Дети! В темноте! Дети одни в темноте! А вы… А вы! Чтобы вам так же! Чтобы ваших детей так же! Немедленно вызывайте команду спасателей! Вызывайте милицию! У меня там ребенок! Да что ж это такое!
Бабка покосилась на даму с опаской, неодобрительно покачала головой и снова погрузилась в изучение асфальта.
— Ну где у них тут спасатели? — всхлипнула барашек.
— Да не волнуйтесь вы так, — с отвращением погладила ее по руке женщина с акселератом на плечах. — Ну зачем вам спасатели? Их же там не в заложники взяли…
— В заложники, вот именно в заложники! — снова оживилась барашек. — Нам тут ничего не видно. Мы тут ничего не знаем. Мы совершенно не знаем, что там происходит! Пустите меня! — барашек резко рванулась вперед и попыталась оттолкнуть билетершу от входа в Пещеру. — Пустите меня туда!
— Не имею права, — ответила бабка и уперлась всем телом. — Да успокойся ты, полоумная, прости Господи!
— Это я полоумная? — взревела барашек и дернула билетершу за блестящие желтые волосы.
