— Хорошо, — сказала Ирочка. — А запить?
Полуденная снова сходила на кухню и вернулась со стаканом воды. Потом приподняла Ирочкину голову и поддерживала ее все время, пока та глотала таблетки.
— Ну вот и все, — сказала Полуденная, когда таблетки закончились. — Я бы ушла просто так… Но за то, что ты не отгадала загадку, я должна тебя пощекотать. Закрой глаза… вот так. Я буду рядом. Я буду щекотать тебя, пока ты не заснешь.
Полуденная потянулась дрожащими старческими пальцами к Ирочкиной шее, подмышкам и груди, и после первых же прикосновений Ирочка стала смеяться.
Она смеялась беззвучно, с закрытыми глазами. Все тело ее сотрясалось от смеха.
IX
НЕЧИСТЫЕ
Все врачи, нянечки и медсестры собрались в ординаторской. Они сидели за длинным белым столом — а те, кому не хватило стульев, расположились на драном плюшевом диване у стены.
На стол никто из присутствующих старался не смотреть, и все равно все взгляды возвращались к нему. Без привычного хлама, без наваленных высокими стопками медицинских карт, без рецептурных бланков, без бурых от общественного чая, погрызенных по краям чашек, — без всего этого стол выглядел неприлично, вызывающе голым и холодным.
Теперь на нем были расставлены — с какой-то дотошной симметричностью — только четыре предмета: двухлитровая банка с четырьмя красными гвоздиками на одном конце, двухлитровая банка с четырьмя красными гвоздиками на другом конце и две большие фотографии в траурных рамках — в центре.
— Это нехорошо, — тихо прошептал кто-то. — Фотографию нужно было разрезать. И два отдельных букета. Каждой — отдельный букет… Нехорошо.
Портрет у Ани и Яны был один на двоих. Как их когда-то сняли — два недовольных, некрасивых, чуть ассиметричных лица, тесно прижавшихся друг к другу, — так и вставили теперь в черную рамку. Траурный букет у них тоже почему-то был общий…
На второй фотографии была Ирочка. Она казалась недовольной и раздраженной; правая, жестоко выщипанная ниточка-бровь была приподнята, что придавало Ирочкиному лицу еще и слегка удивленное выражение, как будто она спрашивала: «А что здесь, собственно, происходит?
Происходило внеплановое собрание.
— …должны с прискорбием признать, — директор произносил печальную речь, — что мы потеряли сразу двух… то есть, простите, я хотел сказать трех дорогих нам людей. Это девочки Анечка и Яночка, — подбородок директора по-детски дрогнул, — наши девочки, которые, увы, скончались во время операции. И не исключено, что по вине врачей… Впрочем, разделение сиамских близнецов — это очень сложная операция, и риск был неизбежен…
Директор сделал короткую паузу, чтобы успокоиться. Извлек из кармана упаковку с бумажными салфетками, промокнул глаза и вспотевший лоб.
— …Извините. Да, риск бы неизбежен… И это наша коллега Ирина Валерьевна, так недолго проработавшая в нашем интернате в должности старшей медсестры. Ирина Валерьевна… Ирочка — мы ведь все называли ее просто Ирочка, верно? — совсем еще молодая женщина, покончила… совершила… Ушла из жизни по собственной воле. Не нам ее судить. Возможно, именно на нас с вами лежит ответственность за ее безвременную, нелепую кончину… У Ирочки, как рассказала мне ее мать, были неприятности личного… ну, на личном фронте. Из-за этого она очень нервничала и переживала, а мы — мы, ее коллеги и друзья — ничего не замечали… не хотели замечать. Не поддержали. Не поговорили…
Директор замолчал и тяжело вздохнул:
— Объявляю минуту молчания.
Все молча встали. Выждав несколько секунд, сели. Директор остался стоять.
— Это еще не все, — произнес он наконец. — Теперь я хочу кое-кого вам представить.
В ординаторскую вошла нелепо одетая женщина с копной давно нечесаных рыжих волос, выбивавшихся из-под зеленой войлочной шляпы. Верхнюю часть ее лица почти полностью заслоняли большие очки в безобразной роговой оправе. По комнате разнесся резкий запах старых, полувыдохшихся духов. Нянечка Клавдия Михайловна, брезгливо поморщившись, кивнула вошедшей.
— Это Людмила Константиновна, — сказал директор. — Наша новая старшая медсестра. У нас она, к сожалению, будет работать по совместительству — то есть на полставки. Людмила Константиновна — первоклассный специалист, а потому нарасхват… Прошу любить и жаловать.
X
ДЕТЕНЫШ
Лес оказался не таким уж страшным: все здесь относились к Мальчику хорошо, и даже Лесной, казавшийся поначалу таким агрессивным, стал улыбаться ему при встрече и рассказывать неприличные мужские анекдоты. А иногда они вместе играли в прятки — в этой игре Лесному не было равных…
Каждый вечер Мальчик по-прежнему навещал Спящую.
Он привык называть Костяную мамой — тем более что точно так же к ней обращались Брат и Сестра, Трехголовый, Болотный, а также все троллики и гномики.
Он привык, что все вокруг зовут его Ваней, — и даже стал охотно откликаться на это имя.
Он очень привязался к ним — и горько плакал на похоронах Трехголового: тот умер от тоски по своей третьей голове. Покончил с собой…
Он старательно учился всему, чему Нечистые могли его научить — разным фокусам и чудесам.
Первым делом они научили его трансформировать. С мамой, как и предупреждал Тот, у Мальчика поначалу действительно получалось довольно плохо. Трансформация заняла не одно мгновение, как полагается, а несколько лет — мать теряла себя мучительно, по частям: сначала память, потом душу, потом голос, потом тело…
Зато с отцом все вышло просто идеально.
ЧАСТЬ 4
После этого войны было не избежать, поскольку по законам этой страны обман и предательство доверившихся являлся непрощаемым преступлением и требовал мести…
Из учебника истории
I
ПУТЕШЕСТВИЕ
Вот уже три недели меня почему-то не отводят на виноградники.
Вместо этого я каждый день ковыряюсь в клубнике. У меня два ведерка. В одно я складываю подгнившие ягоды, в другое — хорошие.
В принципе никто не запрещает мне время от времени их есть. Но в первые дни я так объелся этой жирной распухшей клубникой, что мне до сих пор противно от одного запаха. По вечерам, когда я ложусь в постель, у меня перед глазами мелькают красные ягодные пятна — а потом клубника снится мне во сне. Мягкая, подгнившая — и гладкая, твердая. Я собираю ее, пожираю ее, сортирую ее — но она никогда не заканчивается… Днем этот сон превращается в явь, настолько похожую на мои ночные кошмары, что теперь я никогда не бываю вполне уверен, сплю я или бодрствую.
Они тут называют все это «реабилитационной программой». Они полагают, что воры и убийцы, занимающиеся земледелием и виноделием, превратятся в законопослушных граждан, а не в законченных, безнадежных психопатов.
Впрочем, не знаю. Не исключено, что дело именно в клубнике. Невозможно каждый день теребить эти шершавые красные шарики. Тут еще есть яблоневые сады — но меня ни разу не отправляли собирать яблоки. Так что не представляю, насколько бы мне понравилось это занятие. А вот на виноградниках действительно было проще. По крайней мере, виноград никогда не снился мне во сне, а давить его было даже приятно… Кроме того, тех, кто занимается виноградом, иногда угощают вином, которое из него делается. Насколько я понял, оно бывает двух видов: одно выходит под маркой «Беглец», другое — «Семь поворотов ключа». И то и другое — изрядная кислятина, но все равно это лучше, чем клубничный морс… Говорят, мы выпускаем тут сорок пять тысяч бутылок в год. На Родольфо Крайя — этого сумасшедшего агронома, который забил все подвалы тюрьмы Веллетри прессами и чанами для брожения, — молятся здесь, как на Исуса Христа…
