«Понимаешь, я не могу их есть!»
«Но ведь мир так устроен: кто?то обязательно кого?то ест, — возразила она. — Почему же ты не хочешь подчиниться такому порядку вещей?»
Эрагон задумался. Ему бы и в голову не пришло обвинять тех, кто продолжает питаться мясом. Для многих это вообще единственный способ выжить. Но сам он знал твёрдо: больше он так поступать не может, разве что если будет умирать от голода. Побывать в шкуре кролика и почувствовать то, что чувствует он… и после этого съесть его — это все равно что съесть самого себя!
«Нет, мы можем превозмочь свои желания, можем сделаться лучше! Ведь нельзя же, поддаваясь собственному гневу или чувству голода, убивать тех, кто нас рассердил или просто оказался слабее! Нельзя пренебрегать чувствами других живых существ! Мы созданы не идеальными и должны остерегаться собственных недостатков, иначе они нас погубят. — Эрагон снова глянул на отброшенные в сторону кроличьи тушки. — Оромис правильно говорил: ни к чему причинять ненужные страдания другим».
Сапфира явно была потрясена:
«Неужели теперь ты отречёшься ото всех своих желаний?»
«От тех, что направлены на разрушение, я постараюсь отречься».
«Ты действительно так решил?»
«Да».
«В таком случае, — сказала Сапфира, — для меня эти кролики станут отличным десертом. — Эрагон не успел и глазом моргнуть, как она проглотила аппетитные тушки, слизнула с камня поджаренные потроха и заявила: — Я?то уж точно не могу жить, питаясь одними растениями, — это пища для дичи, а не для охотника и уж тем более не для дракона. И учти: я не желаю, чтобы меня стыдили за то, как я поддерживаю собственную жизнь. Все в этом мире имеет своё место. Это знают даже кролики».
«А я и не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя виноватой, — сказал Эрагон и погладил её по лапе. — Это моё личное решение. И я не стану никому навязывать свой выбор».
«Весьма разумно с твоей стороны», — с лёгким сарказмом заметила Сапфира.
РАЗБИТОЕ ЯЙЦО И РАЗРУШЕННОЕ ГНЕЗДО
— Сосредоточься, Эрагон, — сказал Оромис вполне дружелюбно.
Эрагон поморгал и даже протёр глаза, пытаясь сосредоточиться на иероглифах, сплошь покрывавших старый, то и дело сворачивавшийся в трубку пергамент.
— Прости, учитель.
Усталость давила на него, казалось, к рукам и ногам ему привязали свинцовые гири.
Усталость давила на него, казалось, к рукам и ногам ему привязали свинцовые гири. Он долго смотрел на сочетание бесконечных крючков и овалов, затем обмакнул перо в чернила и принялся их копировать.
За окном, у которого лицом к Эрагону стоял Оромис, виднелась зелёная лужайка, вся покрытая полосами длинных, вечерних теней. А дальше, за обрывом, в небесах, точно невиданные цветы, цвели перистые облака, окрашенные закатным солнцем.
Рука Эрагона вдруг непроизвольно дрогнула: по всему его телу от ноги, сведённой судорогой, прошла волна резкой боли. От неожиданности Эрагон даже сломал кончик пера, забрызгав и безнадёжно испортив исписанный лист. Оромис тоже явно встревожился и сжал кулаки.
«Сапфира!» — мысленно крикнул Эрагон. Но связаться с нею ему не удалось; казалось, его отталкивают невидимые преграды, которыми она себя окружила. Он с трудом её слышал, и мысли её продолжали ускользать от него.
Он испуганно посмотрел на Оромиса и спросил:
— С ними что?то случилось, да?
— Этого я не знаю. Глаэдр возвращается, но он отказывается разговаривать со мной. — Сняв со стены свой меч Неглинг, Оромис быстро вышел из дома и остановился на самом краю утёса, подняв голову и ожидая, когда появится золотистый дракон.
Эрагон присоединился к нему, думая обо всем сразу — возможном и невозможном, — что только могло случиться с Сапфирой. Оба дракона улетели в полдень на север, в место под названием Скала Разбитых Яиц, где в былые времена гнездились дикие драконы. Лететь туда было недалеко и несложно. «Вряд ли на них напали ургалы, — думал Эрагон, — ведь эльфы ни за что не пропустили бы их в Дю Вельденварден».
Наконец показался Глаэдр — высоко?высоко среди темнеющих облаков он напоминал сверкающую пылинку. Когда он опустился на землю, Эрагон увидел у него на правой передней лапе глубокую рану, а среди золотистых чешуи виднелась прореха длиной с руку Эрагона. Алая кровь заполнила углубления между соседними чешуями.
Как только Глаэдр коснулся земли, Оромис бросился к нему, но замер как вкопанный, потому что дракон грозно зарычал на него и, припадая на раненую ногу, отполз к опушке леса. Там Глаэдр свернулся клубком и принялся дочиста вылизывать свою рану.
Оромис подошёл к нему, однако соблюдая дистанцию, и опустился на колени. Было очевидно, что ждать он будет столько, сколько потребуется. Эрагон нервничал — минута шла за минутой. Наконец, точно следуя некоему неслышимому сигналу, Глаэдр посмотрел на Оромиса, как бы позволяя ему подойти ближе и осмотреть рану. Магия хлынула потоком, и гедвёй игнасия на ладони Оромиса вспыхнула ярким светом, стоило ему коснуться чешуйчатого бока старого дракона.
— Как он? — спросил Эрагон, когда Оромис вернулся к нему.
— Рана хоть и выглядит довольно жутко, но, на самом деле, для такого дракона, как Глаэдр, это всего лишь царапина.
— А что с Сапфирой? Я по?прежнему не могу установить с нею мысленную связь.
— Ты должен поскорее к ней отправиться, — сказал Оромис. — Она ранена, и не единожды. Глаэдр, правда, сказал очень мало, но я догадался и сам. Тебе нужно спешить.
Эрагон огляделся: на чем же туда отправиться? Он даже застонал от досады и горестно воскликнул:
— Как же мне до неё добраться? Это слишком далеко, и быстро добежать туда я не смогу…
— Успокойся, Эрагон. Как звали того коня, на котором ты ехал от Силтрима?
Эрагону потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить.
— Фолквир.
— Вот и призови его с помощью искусства грамари. Назови его имя и то, почему ты вынужден призвать его, используя самый могущественный из всех языков, и он придёт тебе на помощь.
Магия звучала, казалось, в каждом звуке голоса Эрагона, когда он громко призывал Фолквира, посылая свою мольбу через лесистые холмы, отделявшие их от Эллесмеры, и вкладывая в неё весь пыл своих чувств и всю ту силу, которой он теперь владел.
— Хорошо, хорошо, — удовлетворённо кивал Оромис.
Через двенадцать минут Фолквир, точно серебристый призрак, мелькнул среди деревьев, встряхивая гривой и похрапывая от нетерпения. Бока жеребца ходили ходуном после бешеной скачки.
Уже забросив ногу и вскочив на спину жеребца, Эрагон сказал:
— Я вернусь, как только смогу.
— Не торопись, делай все, что сочтёшь нужным, — успокоил его Оромис.
Затем Эрагон коснулся пятками боков Фолквира и крикнул:
— Беги, Фолквир! Беги!
Конь прыгнул вперёд и устремился в чащу, с удивительной ловкостью прокладывая себе путь среди сучковатых старых сосен. Эрагон направлял его, пользуясь мысленной связью с Сапфирой.
Не имея перед собой ни тропы, ни следа, в таком густом подлеске обычная лошадь, вроде Сноуфайра, скакала бы до Камня Разбитых Яиц часа три?четыре. Фолквир умудрился проделать этот путь всего за час.
У подножия базальтового монолита, на добрые сто футов вздымавшегося над лесом зеленоватым столбом невероятной толщины, Эрагон прошептал:
— Стой! — и соскользнул с коня. Сапфира была на далёкой вершине Камня. Эрагон обошёл монолит вокруг, пытаясь отыскать хоть какую?то возможность взобраться на вершину, но, увы: исхлёстанная всеми ветрами махина казалась совершенно неприступной. В ней не было ни трещин, ни выбоин, ни каких?либо иных дефектов — во всяком случае, в пределах видимости, — которые он мог бы использовать. Вот досада!
