— Твой фамилий… Я видеть, обслуга тебе кланяться. Вы смешно кланяться: не касайся рукой пола! Твой фамилий знаменит?
— Сагзи — древний род. Это если по отцу. А по матери я — Саманган.
— Как ваш лидер-антис?
— Да. Только наш лидер-антис из тирских Саманганов, а моя мать — из гилянских. Забавно, правда? — я, энергетик студии арт-транса, двоюродный племянник антиса…
— Хо-хо! Смешно!
В жар, идущий от пустыни, вплелась струйка прохлады. Скоро она сменится откровенным холодом. Причуды здешнего климата: жара — днем, ночью же — жара и стужа вперемешку. Надо обладать недюжинным здоровьем, чтобы переносить злые шутки погоды. Туристы не баловали Михр своим присутствием. В лучшем случае, прилетали на день: Джахарамский мавзолей, сокровищница кея Мурдада, снимок на фоне Дворца Скорпионов, сувениры — и отправлялись дальше.
Скажем, на курорты Китты.
«Главное — решиться, — думал Фаруд Сагзи, любуясь закатом. Он давно не был здесь, и теперь наслаждался покоем. — Принять решение. Дать согласие на закат, понимая, что тебя будут проклинать всю ночь напролет. Люди приземлены, высокие цели их раздражают. Мало кто знает, сидя в темноте, что рассвет неизбежен. Новый рассвет обновленной державы. Да, не все переживут ночь. Но это лучше, чем прозябать в вечных сумерках…»
Впервые за много лет он был счастлив. Предстояло действовать, а не рассуждать и колебаться. Выбор сделан. В этих двух словах заключено все счастье, доступное человеку: «Выбор сделан.» Иного счастья нет.
— Я думать над твой предложение. Фаруд! Ты слышать старик Кэст?
— Да.
— Мне казаться, ты спать. Я много думать. Я согласный.
— Ты — умный человек, Жорин.
— Я — очень умный. Ты гарантировать тайна?
— Конечно. От тебя требуется жалкая малость: оставь мне печать. Я сам опломбирую павильон, когда все закончится.
— Этот помпилианский дурень… Ха-ха! Он хотеть записать на куим-сё эротический мечта! Я представлять его мечта: много разный баба! С мясной ляжка! С отвислый сиська! — толстяк широким жестом обозначил сиськи, какие вообразит себе «помпилианский дурень».
Получилось грандиозно. — Хо! Я велеть техник оставить свежий плесень в капсула А-6. Это дальний от входа капсула. Ты обещать мне половину денег, Фаруд!
— Я не обману тебя, Кэст.
— Вехден не лжет! Я знать. Вехден говорить не всю правду. Это да. Ты давать мне половину, и мы забывать о маленький казус. Хо-хо! Ты сохранять мне копию! Я хотеть видеть эротический мечта дурня!
— Хорошо. Я сохраню копию для тебя.
— Вехден не брать взятки. Я знать. Деньги дурень-помпилианец — не взятка? Их для Фаруд можно? Не запрет?
— Это не взятка. Это дополнительный заработок. Богатенький придурок мечтает записать на куим-сё свои фантазии. Для домашней коллекции и показа друзьям. Ничего противозаконного. В принципе, я мог бы обратиться прямо к Монтелье. Уверен, он не отказал бы…
Рыжий толстяк подпрыгнул в шезлонге.
— Ха! Зачем Монтелье? Ему не надо деньги. Он без нас иметь великий гонорар. И великий гонор. Деньги нужен Кэсту Жорину. Ты верно сделать, когда говорить мне. Я больше не спрашивай про взятка. Я молчи-помалкивать! Вот печать.
За их спинами затихал павильон. Администрация заповедника, дав «Zen-Tai» разрешение на сессионную неделю в Ад-Хашар, взамен потребовала, чтобы постройка строго соответствовала канону. Временная? Будет снесена перед отлетом? Это неважно. Или соответствуйте, или разрешение аннулируется. Итак, четыре несущих столба, вход — с южной стороны, пол застелить натуральной овчиной, за счет студии; за павильоном — кислотный мусоросборник и био-туалет.
Никаких костров.
Фонарь на крыше должен гореть все темное время суток.
Что еще? Да, если кто-то из арт-трансеров или обслуги заболеет — он должен немедля покинуть заповедник. Список мелких требований прилагается отдельно. Ознакомьтесь и примите к сведению.
— Сумерничаете?
Великий режиссер вышел из павильона на свежий воздух и с наслаждением потянулся, хрустнув позвонками. Высокий, худой, похожий на грифа-стервятника, Ричард Монтелье выглядел усталым. «Гнев на привязи» близился к завершению, измочалив психику творца. Телепат, подобный Монтелье, сказал бы, что режиссер на грани нервного истощения. Но других телепатов тут не было.
Гений ревнив, это знали все.
— От тебя фонит, — бросил он Фаруду.
Достав из футляра курительную палочку (сандал, типак, йельская смола), режиссер поджег кончик серебряным «запалом» и вдохнул первую порцию дыма. Острые черты лица Монтелье пронизала судорога удовольствия. Глаза приобрели мечтательное выражение.
— Волнуешься? Неприятности?
Рыжий Кэст дернулся, уставился на обожаемого гения, затем — на вехдена. «Молчи!» — беззвучно молил толстяк. Сплетя пальцы, он хрустел суставами, как если бы таким жалким способом подражал хрусту позвонков Монтелье. «Странно, — подумал Фаруд, любуясь тенями пустыни. — Столько лет рядом. Вместе. С планеты на планету, от фильма к фильму. Почти братья. И до сих пор один втайне боится другого. Наверное, Кэсту трудно обожать, не боясь…»
Сам вехден ни капельки не опасался, что телепат проникнет в его мысли. Хотя там было, что скрывать. Злоупотребление служебным положением, использование казенной аппаратуры в личных целях, допуск постороннего к капсуле с куим-сё — пустяк.