— И ты воображаешь, что немцы…? Шале лукаво перебивает его:
— Ты знаешь «Глас народа»? Это газета бельгийской компартии.
— Знаю, — говорит Брюне.
Выдержав паузу, Шале улыбается и бесстрастно добав-ляет:
— С июня «Глас народа» снова выходит.
Брюне оседает на стуле, запускает руку в карман и сжи-мает еще теплую трубку. Он спрашивает:
— А что следует делать здесь?
— Прямо противоположное тому, что делаешь ты.
— То есть?
— Нападать на империализм буржуазных демократий, нападать на де Голля и Петэна, поддерживать в массах во-лю к миру.
— А по отношению к немцам?
— Сугубая сдержанность.
— Хорошо, — не возражает Брюне.
Шале потирает руки: он славно поработал и доволен.
— Мы с тобой, — говорит он, — разделим работу на-двое. Товарищи нуждаются в том, чтобы их мало-помалу прибрали к рукам, но лучше, чтобы это был не ты: ими займусь я. А ты поработаешь с беспартийными.
— И что же мне следует делать?
Шале внимательно смотрит на Брюне, но кажется, буд-то он его не видит: он размышляет.
— В настоящий момент, — говорит он, — твоя знаме-нитая организация скорее опасна, чем полезна. Но это хо-рошо, что она существует, и она однажды сможет сослу-жить службу: было бы желательно ее законсервировать, не ликвидируя ее полностью. Только ты можешь это сделать.
— Бедняги, — сокрушается Брюне. -А?
— Я говорю: бедняги.
Шале удивленно смотрит на него.
— А что это за парни?
— Радикалы, — отвечает Брюне. — Социалисты… Есть и вовсе беспартийные.
Шале пожимает плечами.
— Радикалы! — о презрением цедит он.
— Они хорошо работают, — заверяет Брюне. — И по-том, знаешь ли, потерявшим надежду здесь трудно вы-жить.
Он останавливается, он уловил звуки чужого, заимство-ванного голоса, это голос предателя. Он говорил: «Не на-пускай на себя вид смотрителя покойницкой». Он гово-рил: «Бедняги, у них смерть в душе».
— В любом случае, это люди пропащие, — чеканит Шале. — Остается только оставить их околевать.
Он ухмыляется.
— Радикалы? По мне так уж лучше нацисты.
Это псы, но у них есть социальное чутье.
Брюне думает о Тибо. Он вспоминает его широко сме-ющийся рот и думает: «Он пропащий, но стоит меньше, чем нацисты, у него нет социального чутья». Он вспоми-нает: «У нас был радиоприемник». Брюне начинает дро-жать. Он думает: «Наш радиоприемник». Он встает, под-ходит к Шале, теперь они стоят лицом к лицу. Брюне говорит:
— Что ж, все это звучит правдоподобно!
— Еще бы, — с ворчливой сердечностью отзывается Шале, — еще бы не правдоподобно!
— Все на свете правдоподобно, — говорит Брюне. — Можно доказать, что угодно.
— Тебе нужны доказательства?
Шале роется во внутреннем кармане кителя. Он выни-мает грязную помятую газету.
— Держи.
Брюне берет газету: это «Юманите». Он читает: № 95, за 30 декабря 1940 года. Газета так истерта, что наполови-ну рвется, когда он ее разворачивает. Он пытается читать передовицу, но не может. Он думает: «Это «Юманите»» и вслепую проводит пальцами по буквам названия и заго-ловков. Это «Юманите», я в ней писал. Он старательно сворачивает газету и протягивает ее Шале.
— Ладно.
Сейчас он выйдет и улыбнется Шнейдеру, он ему ска-жет: «Ты мне это говорил». Мыльный пузырь тут же лопа-ется: нет больше никакого Шнейдера. Есть Викарьос, ос-ведомитель. Свет меркнет у него перед глазами, его легко хлопают по плечу, он вздрагивает. Это Шале: губы Шале кривит мальчишеская улыбка, его рука с механической точностью отстраняется и падает вдоль тела.
— Вот так-то, — говорит Шале. — Вот так-то, дружище!
— Вот так-то! — повторяет Брюне.
Они смотрят друг другу в глаза, они качают головами и улыбаются. В тридцать девятом году он меня боялся.
— Мне нужно пойти предупредить Тибо, — говорит Брюне. — Можешь остаться здесь.
Шале трясет головой, его черты опадают, он говорит ребячливым тоном:
— Ладно, завернусь в одеяло и растянусь на кровати.
— Одеяла за печкой. Возьми два. Скоро увидимся.
Брюне выходит под дождь. Чтобы согреться, он бежит. Туман проникает ему в голову: ни снаружи, ни внутри нет ничего, кроме тумана. Тибо один, на столе колода карт.
— Ты раскладываешь пасьянс?
— Нет, — говорит Тибо, — я слушал радио. Я держу колоду на столе на случай, если кто-то придет.
Он хитро улыбается: должно быть, у него есть новости, он ждет, что Брюне его сам спросит. Но тот не спрашива-ет: его больше не интересуют победы английского импе-риализма. Он спрашивает:
— В твоем борделе еще есть место?
— Да, в комнате голландцев, — говорит Тибо.
— Я к тебе потихоньку переброшу одного из моих людей.
Глаза Тибо оживляются.
— Кого именно?
— Шнейдера.
— У него неприятности? — спрашивает Тибо. — Его ищут фрицы?
— Нет, — отвечает Брюне, — пока что нет.
— Понимаю, — говорит Тибо. Он качает головой. — Ему будет скучно, голландцы совсем не говорят по-фран-цузски.
— Это даже хорошо.
— Тогда пусть переселяется, когда захочет.
— А у голландцев тепло? -• спрашивает Брюне.
— Пекло. Там живет повар, угля у них — завались.
— Прекрасно, — говорит Брюне. — Что ж, я пошел. Он не уходит. Он касается ручки двери и смотрит на
Тибо, как смотрят на город, который собираются поки-нуть. Ему уже нечего сказать. Радикал, заведомо пропа-щий человек… Тибо ему доверчиво улыбается; Брюне не может выдержать эту улыбку: он открывает дверь и выхо-дит. На дворе идет частый дождь, бараки едва различимы. Брюне шлепает по грязи и талому снегу.
Брюне шлепает по грязи и талому снегу. Парни тридцать девятого года снаружи оставили скамейку, на скамейке сидит какой-то человек, он опустил голову, дождь стекает по его волосам и шее. Брюне подходит:
— Ты что, спятил?!
Человек поднимает голову: это Викарьос. Брюне гово-рит:
— Тибо тебя ждет.
Викарьос не отвечает. Брюне садится рядом. Они мол-чат; колено Викарьоса касается колена Брюне. Время идет, дождь идет, время и дождь — это одно и то же. На-конец Викарьос встает и удаляется. Брюне остается один, он опускает голову, дождь струится по его волосам и шее.
Брюне зевает: полдень, ему предстоит как-то убить де-сять часов. Он потягивается, собственная сила душит его, нужно как-то себя изнурять. С завтрашнего дня — гимнас-тика до изнеможения. Стучат, он выпрямляется: кто-то пришел, это всегда помогает скоротать время.
— Войдите.
Это всего лишь Тибо. Он входит и спрашивает:
— Ты один?
— Как видишь, — отвечает Брюне.
— Вижу, но не верю своим глазам. Здесь нет Шале?
— Он у зубного врача, — зевая, говорит Брюне.
— У этого типа вечно что-то болит.
Он берет стул, пододвигает его к стулу Брюне, садится.
— Вы с Шале стали неразлучны.
— Он мне все время нужен, — объясняет Брюне. — Он переводчик.
— Но до него переводчиком, кажется, был Шнейдер?
— Да, Шнейдер.
Тибо пожимает плечами:
— Ты как красивая женщина, у тебя какие-то мимолет-ные увлечения. В прошлом месяце все было только для Шнейдера. Теперь все только для Шале. Мне больше нра-вился Шнейдер.
— Дело вкуса, — говорит Брюне.
Тибо отбрасывает назад голову и сквозь ресницы рас-сматривает Брюне:
— Разве вы со Шнейдером не были друзьями?
— Конечно, да.
— Тогда ты будешь доволен, — хитро улыбается Тибо. — Я к тебе с поручением от него.
— От Шнейдера?
— Он хочет тебя видеть.
— Шнейдер? — повторяет Брюне.
— Ну да, Шнейдер. Он поручил мне передать тебе, что в час дня будет за девяносто вторым бараком.
