— Сегодня утром разносил еду по комнатам ты? Брюне кивает головой.
— Вот чертов Брюне! — ухмыляется Шале.
Он берет его за локти, пытается дружески его встрях-нуть, но Брюне напрягается, и Шале не может сдвинуть его с места. Руки Шале размыкаются и падают вдоль тела, но сердечная улыбка так и не сходит с лица.
— Верю, что ты поступаешь так не злонамеренно. Но ты не представляешь себе, как ты мешаешь мне работать.
Брюне не отвечает. Он досконально знает, что ему сей-час скажет Шале.
— Какое влияние я могу оказать на этих парней, — спрашивает Шале, — если им необходимо твое разреше-ние, чтобы они мне поверили?
Броне пожимает плечами; он неуверенно возражает:
— Какая разница, раз мы друг с другом согласны?
— Дело заключается в том, — говорит Шале, — что они не верят в наше согласие.
Сейчас ты им повторяешь то, что говорю я, но они нс могут забыть, что недавно ты го-ворил им обратное. Как я могу работать в таких условиях?
— Но что я могу еще поделать? — спрашивает Брюне. — Уже месяц я стараюсь держаться в тени.
Шале чистосердечно смеется.
— Держаться в тени? Бедный мой Брюне, такой чело-век, как ты, не может держаться в тени. У тебя много веса, много объема. И если ты ничего не говоришь, если ты себя никак не проявляешь, ты от этого становишься еще опасней, ты концентрируешь их сопротивление, ты как бы встаешь во главе оппозиции.
Брюне невесело смеется:
— Вот уж оппозиционер поневоле.
— Совершенно верно. Достаточно того, что ты сущест-вуешь, того, что, проходя по коридору, они знают, что ты за этой дверью. После этого ты можешь сколько угодно молчать: объективно твой голос перекрывает мой.
Брюне мягко говорит:
— Но не можешь же ты меня ликвидировать. Шале смеется, не поднимая глаз:
— Это ничего не решило бы. Скорее наоборот.
Знаменательный момент. У Брюне нет иллюзий, он за-ранее знает, что побежден, но есть еще Туссю, Бенен, все остальное: нужно сделать последнее усилие. Он кладет руки на плечи Шале и произносит так же мягко:
— Во всем этом есть частично и твоя вина.
Шале поднимает голову, но ничего не отвечает. Брюне продолжает:
— Твоя ошибка состоит в том, что контактируешь с ними именно ты. Ты мастер воспитания кадров, но, рабо-тая с нашими пареньками, ты не смог найти нужных до-водов.
Все пропало: холодная ярость полыхнула в глазах Ша-ле, он мне завидует — мелькнуло у Брюне. Ладони его со-скользнули вдоль рук Шале, но для очистки совести он объясняет:
— Я их держал в руках. Если бы ты оставался в тени и давал бы указания, а я выполнял бы работу, они имели бы дело только с одним человеком, и, сами того не заметив, изменили бы свое поведение.
Глаза Шале гаснут, губы кривятся в улыбке. Брюне про-должает:
— И им тоже было бы не так тяжко.
Шале не отвечает, Брюне смотрит на это мертвенное лицо и без всякой надежды добавляет:
— Может, еще есть время что-то изменить…
— Времени не было никогда, — жестко отрезает Шале. — Ты олицетворяешь собой некий уклон и должен исчезнуть вместе с ним: это непререкаемый закон. Ты погорел, по-нимаешь. Если ты будешь молчать, если затаишься, ты, к сожалению, сохранишь свой авторитет. Но если ты заго-воришь, если ты им повторишь то, что говорю им я, ты станешь для них посмешищем.
Брюне смотрит на этого человечка с неким остолбене-нием: один удар — и я могу его уничтожить, одно слово — и я начисто подорву его влияние; но я как в параличе, я сам подписал свой смертный приговор, и я не мешаю ему, поскольку наполовину я его сообщник. Не повышая голо-са, Брюне спрашивает:
— Так что? Как я должен поступить?
Шале отвечает не сразу. Он садится, кладет руки на ко-лени и складывает ладони. Он мечтает, редко можно уви-деть мечтающего Шале. Через некоторое время он задум-чиво произносит:
— Ты мог бы возобновить свою деятельность в другом месте и с другими товарищами.
Брюне молча смотрит на него. Шале как бы слушает свой внутренний голос, внезапно он оживляется:
— Почти каждый день формируются особые бригады…
— Знаю, — говорит Брюне. Он ухмыляется:
— Не рассчитывай на это, я не пойду в особую бригаду. Я хочу работать, а не плесневеть среди кучки крестьян, оболваненных попами.
Шале пожимает плечами.
— Поступай, как знаешь.
Оба — один стоя, другой сидя — молчат, размышляют о наилучшем способе устранения Брюне. В коридоре хо-дят взад-вперед люди, они глядят на закрытую дверь и ду-мают: он там. Я подчиняюсь дисциплине, а Брюне не-ймется; я прячусь, а Брюне так и лезет на глаза.
В коридоре хо-дят взад-вперед люди, они глядят на закрытую дверь и ду-мают: он там. Я подчиняюсь дисциплине, а Брюне не-ймется; я прячусь, а Брюне так и лезет на глаза.
— Если ты пошлешь меня в особую бригаду, люди ре-шат, что это ссылка.
Шале бросает на него изумленный взгляд:
— Именно это я себе сейчас и говорю.
— А если я сбегу?
— Это худшее, что ты можешь предпринять: все поду-мают, что ты бежал, чтобы заниматься фракционной дея-тельностью в Париже.
Брюне молчит, он скребет правым каблуком пол, он опускает глаза, он страдает, он думает: я мешаю. Его ла-дони снова увлажняются. Я буду мешать повсюду. Здесь ли, в Париже ли — везде я буду виновником беспорядка. Он ненавидит беспорядок, недисциплинированность, ин-дивидуальный бунт, я как соломинка в стали, как песчин-ка в зубчатом колесе.
— Можно собрать товарищей: ты выскажешь мне кри-тические замечания, и я перед всеми признаю свои ошибки.
Шале живо поднимает голову:
— Ты бы на это пошел?
— Я пойду на все, что угодно, только бы сохранить воз-можность работать.
Шале недоверчиво смотрит на него; вдруг Брюне ощу-щает внутри себя какое-то смутное беспокойство. Он зна-ет, что это такое, он этого боится. Нужно говорить сразу же и очень быстро.
— Понадобится голосование, — цедит он сквозь стис-нутые зубы, — и когда они меня сами осудят…
— Никакого осуждения, — посмеивается Шале, -ни-каких драм: это их только запутает. Я вижу это так: ника-кой торжественности, просто обычная дискуссия между друзьями, а в конце ты встанешь…
Слишком поздно, снаряд свистит, крутится, взрывает-ся, освещает ночь: СССР будет разгромлен. Он не избежит войны, он вступит в нее один, без союзников, его армия ничего не стоит, он будет разбит наголову. Брюне видит полные недоумения глаза Шале: неужели я сказал это вслух? Он берет себя в руки, наступает долгое молчание. Потом Брюне усмехается.
— Я хорошо тебя провел, — с трудом говорит он.
Шале молчит, он бледен. Брюне продолжает:
— Никакого публичного самобичевания не будет, ста-рина. Всему есть предел.
— Я тебя ни о чем не просил, — тихо говорит Шале.
— Конечно, ты меня ни о чем не просил: для этого ты слишком хитер.
Шале улыбается, Брюне с любопытством смотрит на него: интересно, какой способ он изберет, чтобы избавить-ся от меня? Внезапно Шале встает, берет под мышку ши-нель и, не проронив ни слова, удаляется. Брюне выходит вслед за ним и сразу ныряет в солнце. СССР будет раз-громлен. Брюне всматривается в самого себя и провора-чивает эту упрямую мысль, которая возвращается сто раз на дню, он видит вялый, стекловидный шарик, беззащит-но приклеенный к полу: его можно раздавить ударом каб-лука, мысль — это так хрупко, так прозрачно, так раство-римо, так сокровенно, так соучастно, похоже, ее на самом деле не существует: и из-за этого я себя гублю! Разве я действительно думаю, что СССР будет разгромлен? Воз-можно, я просто боюсь этой мысли? А даже если бы я так думал, что из того? Мысль в голове — это ноль, внутрен-нее кровоизлияние, ни малейшего подобия правды. Прав-да практична, она проверяется действием; если бы я был прав, это как-то проявилось бы, можно было бы изменить ход событий, повлиять на партию. А я ничего не могу, ста-ло быть, я не прав. Он ускоряет шаг и понемногу успокаи-вается: все это не так уж серьезно. У него, как и у всех, всегда были непроизвольные мысли, эти оплесневелости, осадки его мозговой деятельности; просто он на них не обращал внимания, он позволял им расти, точно грибам в подвале. Что ж, он снова с ними совладает, и все сразу образуется: он останется с партией, он станет соблюдать дисциплину и будет держать свои мысли при себе, не про-ронив о них ни слова, он скроет их, как скрывают постыд-ную болезнь.
Это не пойдет дальше, это не может пойти дальше: против партии не думают, мысли — это слова, а все слова принадлежат партии, партия их определяет, пар-тия их предоставляет, Истина и партия — одно целое. Он идет, он доволен, он отрешен: бараки, лица, небо. Небо льется ему в глаза. За ним возникают забытые слова, и они болтают сами по себе:раз это не в счет, раз это не деист -венно, почему твоя мысль не долота идти до конца? Он резко останавливается; он чувствует, что порядком сме-шон. Что-то подобное должно происходить с людьми, ко-торые принимают себя за Наполеона: они убеждают себя, они доказывают себе, что они не являются, просто не могут быть императором. Но как только доводы исчерпа-ны, за их спиной возникает голос: «Привет, Наполеон». Он оборачивается на свою мысль, он хочет ее увидеть во-очию: если СССР будет разгромлен…
Он проламывает крышу и ныряет во мрак, и тут же взрывается, партия где-то под ним, как живой студень, покрывающий планету, я никогда ее не видел, я был внут-ри ее, он кружится над этим бренным студнем: партия смертна. Ему холодно, он кружится: если партия права, я более одинок, чем сумасшедший; если она ошибается, то все люди одиноки и мир обречен. Страх нарастает, Брюне кружится, запыхавшись, останавливается и прислоняется к стене барака: что со мной происходит?
