— У тебя нет сигарет?
— Нет.
— Держи. У меня есть еще четыре.
Это были «Де Резски»; он покривился и неохотно взял о^ну.
— Солома! — сказал он, кладя пачку в карман.
При первой его затяжке Одетта вдохнула запах табака: желание курить высушило ей горло. Долгое время, коша она уже перестала его любить, ей еше нравилось чувство-вать жажду, когда он пил рядом с ней, голод, когда он ел, желание спать, коша он спит рядом, это ее успокаивало; он присваивал ее желания, освящал их и удовлетворял способом более мужским, более нравственным и более ре-шительным. А теперь…
Она, усмехнувшись, попросила:
— Дай мне, по крайней мере, одну.
Он, не понимая, посмотрел на нее, потом поднял брови:
— Ой! Прости, бедняжка моя, я сунул их в карман ма-шинально.
Он вынул пачку.
— Оставь ее себе, — сказала она, — дай мне одну.
Они молча курили. Одетта боялась самой себя; она вспо-минала страстные и непреодолимые желания, томившие ее, когда она была молодой. Может быть, они вернутся. Жак два-три раза кашлянул, чтобы прочистить горло: «Он собирается со мной говорить. Но он, как всегда, не спе-шит». Одетта терпеливо курила: «Он вползет в тему разго-вора, как краб, боком». Жак выпрямился, придал лицу со-ответствующее выражение и сурово посмотрел на нее.
— Бедная моя Одетта! — сказал он.
Она принужденно улыбнулась ему; он положил ей руку на плечо.
— Теперь ты должна признать, что мы совершили без-рассудный поступок.
— Да, — сказала она. — Да, это был безрассудный по-ступок.
Он неотрывно смотрел на нее. Потом потушил сигарету о ступеньку машины и раздавил окурок ногой; он подо-шел к Одетте и сказал настойчиво, как бы желая убедить ее в справедливости своих слов:
— Нам ровным счетом ничто не угрожает.
Она не ответила; он продолжал в наставительной, но мягкой манере:
— Я уверен, что немцы поведут себя безупречно; они просто посчитают это своим долгом.
Именно так Одетта всегда и думала. Но она прочла в глазах Жака ожидание: он ждал от нее опасения. Она ска-зала:
— Но разве узнаешь заранее? А если они предали Па-риж огню и мечу?
Он пожал плечами:
— С чего бы это? Вот уж эти дамские страхи! Он наклонился и терпеливо объяснил ей:
— Постарайся понять, Одетта: в Берлине скорее всего захотят сразу же после перемирия сделать Францию од-ним из партнеров оси Рим — Берлин — Токио; возможно, там рассчитывают на наш авторитет в Америке, чтобы удер-жать Соединенные Штаты от участия в войне. Ты меня внимательно слушаешь? Короче говоря, даже разбитые, мы имеем определенные козыри. К тому же, — добавил он со смешком, — представятся возможности и для наших политиков, если они еще не утратили своих амбиций. Итак, в этих условиях просто невозможно представить себе, что-бы немцы рискнули пойти на бессмысленную жестокость и восстановили против себя французское общественное мнение.
— Я тоже так думаю, — ответила Одетта не без раздра-жения.
-Да?
Он посмотрел на нее, прикусив губу; вид у него был настолько смущенный, что она поспешно добавила:
— Но все же откуда такая уверенность? Вообрази, что в них начнут стрелять из окон…
Глаза Жака сверкнули:
— Если бы существовала опасность, я бы, конечно, ос-тался в Париже; я смирился с отъездом, ибо был убежден, что оснований для тревоги нет.
Одетта вспомнила, как он с демонстративным хладно-кровием вошел в гостиную и степенно сказал, дрожащей рукой прикуривая сигарету: «Собирай вещи, машина вни-зу, через полчаса мы уезжаем».
Одетта вспомнила, как он с демонстративным хладно-кровием вошел в гостиную и степенно сказал, дрожащей рукой прикуривая сигарету: «Собирай вещи, машина вни-зу, через полчаса мы уезжаем». Куда он клонит? Жак слег-ка ухмыльнулся.
— И потом, — как бы заключил он, — бежать — значит покинуть свой пост.
— Но у тебя не было никакого поста.
— Ты забыла, что я ответственный по кварталу, — ска-зал он. Он оттолкнул ладонью возможное возражение. —
Я знаю, это несерьезно, и я согласился только по настоя-нию Шампенуа. Но даже в этом качестве я мог бы быть полезным. К тому же, мы обязаны подавать пример дру-гим.
Она неприязненно смотрела на него: «Что ж, да, да, да, ты должен был остаться в Париже, не рассчитывай, что я буду тебе возражать». Он вздохнул:
— Но что сделано, то сделано. Только в идеале есть обя-занности, не противоречащие друг другу. Прости, что я мо-рочу тебе голову, бедняжка. Это неизбежные мужские со-мнения.
— Я вполне в состоянии их понять.
— Естественно, дитя мое, естественно. — Он улыбнулся ей сурово и отчужденно, потом взял ее за запястье и успо-каивающе добавил:
— А что, в конце концов, могло бы со мной случиться? В худшем случае, всех трудоспособных мужчин угнали бы в Германию, ну и что? Матье там хорошо. Правда, в отли-чие от меня, у него не барахлит сердце. Помнишь, как этот дурак-майор освободил меня от военной службы? Я чуть не лопнул от бешенства, я был готов на все, что угодно. Помнишь, как я был разъярен?
-Да.
Он сел на ступеньку машины и обхватил голову руками, он смотрел прямо перед собой.
— Шарвоз остался, — сказал он, глядя в одну точку. -А?
— Он остался. Я встретил его сегодня утром в гараже. Он удивился, что я уезжаю.
— Он совсем другой человек, — проговорила она маши-нально.
— Да, действительно, — с горечью согласился он. — Он ведь холостяк.
Одетта стояла слева от него, она смотрела на его голову, кожа местами просвечивала под волосами, она подумала: «Ах, вот с но что!»
У него были бегающие глаза. Он сказал сквозь зубы:
— Мне некому тебя доверить. Она напряглась:
— Что ты сказал?
— Я говорю: мне некому тебя доверить. Если бы я ре-шился отпустить тебя одну к твоей тетке…
— Ты хочешь сказать, — дрожащим голосом прогово-рила она, — что ты уехал из-за меня?
— Иначе я не мог, — ответил он. Он с нежностью посмотрел на нее:
— В последние дни ты была такой нервной: ты меня просто пугала.
Она онемела от изумления: «Ради меня? Но с какой ста-ти?»
Жак продолжал с лихорадочной веселостью:
— Ты все время закрывала ставни, мы весь день жили в темноте, ты копила консервы, я буквально наступал на банки с сардинами… А потом, мне кажется, что твое об-щение с Люсьенной причиняло тебе много вреда; когда она уходила от нас, ты становилась совсем другой: она с придурью, малость не в себе и очень уж верит всяким страшным историям про немцев — об отрубленных руках, изнасилованиях и тому подобному.
Я не хочу. Я не хочу говорить ему то, чего он от меня ждет. С чем я останусь, если признаю, что презираю его? Она сделала шаг назад. Он остановил на ней стальной взгляд, он как бы понуждал ее: «Ну, скажи это. Скажи же!» И снова под этим орлиным взглядом, под взглядом своего супруга она почувствовала себя виноватой; что ж, возмож-но, он подумал, что я хочу уехать, возможно, у меня был испуганный вид, возможно, я действительно боялась, не сознавая этого. Что здесь правда? До сих пор правдой бы-ло то, что говорил Жак; если я больше этому не верю, чему мне верить? Она проговорила, понурившись:
— Мне не хотелось оставаться в Париже.
— Тебе было страшно? — доброжелательно спросил он.
— Да, мне было страшно.
Когда она подняла голову, Жак смотрел на нее, посме-иваясь.
— Ладно! — сказал он. — Все это не так уж скверно; правда, ночь под открытым небом нам не совсем по годам. Но мы еще молоды и можем увидеть в этом некое очаро-вание. — Он легко погладил ее по затылку. — Помнишь Иер в тридцать шестом году? Мы спали в палатке, но это одно из моих самых дорогих воспоминаний.
