— Ну вот! — сказал он.
— Вот, — отозвался Филипп.
— Посмотри на меня.
Он погрузил свой взгляд в его глаза, удовлетворенно покачал головой и медлительно произнес:
— Ты не трус, я в этом убежден.
Он выпрямил указательный палец и ткнул им Филиппа в грудь.
— Как ты мог впасть в панику? Нет! Это на тебя не похоже. Ты просто ушел; ты предоставил события самим себе. Почему ты должен погибать за Францию? А? Поче-му? Тебе ведь наплевать на Францию, а? Разве не так, ма-ленький озорник?
Филипп неопределенно покачал головой. Даниель сно-ва стал ходить по комнате.
— Теперь с этим покончено, — с веселым возбуждени-ем продолжал он. — Конечно. Баста. Тебе выпал шанс, которого у меня в твоем возрасте не было. Нет, нет, — сказал он, живо взмахнув рукой, — нет, нет, я не имею в виду нашу встречу. Твой шанс — это историческое совпа-дение: ты хочешь подорвать буржуазную мораль? Что ж, немцы пришли, чтобы помочь тебе. Ха! Ты увидишь, как здесь пройдутся железной метлой; ты увидишь, как полза-ют на брюхе отцы семейства, ты увидишь, как они лижут сапоги и подставляют жирные зады под пинки победите-лей; ты увидишь своего распластавшегося отчима: он — великий побежденный этой войны, теперь ты сможешь его по-настоящему презирать.
Он хохотал до слез, повторяя: «Как здесь пройдутся же-лезной метлой!» — затем резко повернулся к Филиппу.
— Мы обязаны их любить.
— Кого? — испуганно спросил Филипп.
— Немцев. Они наши союзники.
— Любить немцев, — повторил Филипп. — Но я… я их не знаю.
— Терпение, скоро мы их узнаем: мы будем обедать у гауляйтеров, у фельдмаршалов; они будут возить нас в боль-ших черных «мерседесах», а парижане будут топать пешком.
Филипп подавил зевок; Даниель затряс его за плечи.
— Нужно любить немцев, — твердил он ему с напря-женным лицом. — Это будет твое первое духовное упраж-нение.
У мальчика был не слишком взволнованный вид; Дани-ель отпустил его, раскинул руки и сказал лукаво и торже-ственно:
— Пришло время убийц!
Филипп снова зевнул, и Даниель увидел его заострен-ный язык.
— Я хочу спать, — с извиняющимся видом сказал Фи-липп. — Уже две ночи я не смыкаю глаз.
Даниель подумал было рассердиться, но он тоже устал, как уставал после каждой новой встречи. Он так долго же-лал Филиппа, что теперь чувствовал тяжесть в паху. И он заспешил остаться один.
Он так долго же-лал Филиппа, что теперь чувствовал тяжесть в паху. И он заспешил остаться один.
— Очень хорошо, — сказал он, — я тебя оставляю. Пи-жама лежит в ящике комода.
— Не стоит труда, — вяло сказал мальчик, — мне нужно возвращаться.
Даниель, улыбаясь, посмотрел на него:
— Поступай, как хочешь; но ты рискуешь наскочить на патруль, и кто знает, что они с тобой сделают: ты красив и привлекателен, а немцы все любят мальчиков. И потом, даже если предположить, что ты попадешь домой, ты там найдешь то, от чего хочешь бежать. На стенах фотографии твоего отчима, а комната твоей матери пропитана ее духами.
Филипп, казалось, не слышал его. Он попытался встать, но снова упал на диван.
— А-а-а-х! — протяжно зевнул он.
Он посмотрел на Даниеля и с растерянным видом ему улыбнулся:
— Наверное, мне лучше остаться.
— Тогда доброй ночи.
— Доброй ночи, — зевая, сказал Филипп.
Даниель пересек комнату, проходя мимо камина, он на-жал на лепное украшение, и полка книжного шкафа по-вернулась вокруг своей оси, открыв ряд книг в желтых переплетах.
— Это — ад, — сказал он. — Позже ты все прочтешь: там говорится о тебе.
— Обо мне? — не понимая, переспросил Филипп.
— Да. О тебе и твоей истории.
Он толкнул полку и открыл дверь. Ключ остался снару-жи. Даниель взял его и бросил Филиппу.
— Если боишься воров или привидений, можешь за-переться, — насмешливо сказал он.
Он закрыл за собой дверь, дошел в темноте до своей спальни, зажег лампу у изголовья и сел на кровать. Нако-нец-то один! Шесть часов ходьбы и еще четыре часа эта изматывающая роль злого принца: «Я смертельно устал». Он вздохнул от удовольствия побыть одному; радуясь, что его никто не слышит, он уютно застонал: «Как же ломит яйца!» Пользуясь тем, что его наконец не видят, он сделал плаксивую гримасу. Потом улыбнулся и откинулся назад, как в хорошей ванной: он привык к этим долгим отвле-ченным желаниям, к этим бесплодным и скрытым эрек-циям; он по опыту знал, что будет меньше страдать, если ляжет. Лампа образовала круг света на потолке, подушки были прохладными. Даниель, расслабленный, полумерт-вый, улыбающийся, отдыхал. «Спокойно, спокойно: я за-крыл входную дверь на ключ, и он у меня в кармане; впро-чем, он рухнет от усталости, он будет спать до полудня.
Пацифист: подумать только! В целом, все прошло не слишком блестяще. Определенно существовали ниточки, за которые следовало потянуть, но я не смог их найти». Натаниели, Рембо — тут Даниель был мастак; но новое поколение приводило его в замешательство: «Какая странная смесь: нарциссизм и социальные идеи, это же бессмысленно». Тем не менее, в общих чертах все обернулось не так уж плохо: мальчик был здесь, под замком. Если он будет сомневать-ся, основательно разыграем карту последовательного рас-путства. Это всегда немного захватывало, это льстило: «Ты будешь моим, — подумал Даниель, — я уничтожу твои принципы, мой ангелочек. Социальные идеи! Посмотрим, во что они превратятся!» Эта остывшая горячность давила ему на желудок, и чтобы избавиться от нее, он прибег к цинизму. «Будет превосходно, если я смогу сохранить его надолго; я должен освободиться от узды, мне нужен кто-то под рукой постоянно. Поиск юношей на ярмарках, в заведениях и кафе типа «Графф и Тото», «Голубой дру-жок», «Мариус», «Особое чувство»: с этим покончено. По-кончено с выжиданиями на подходах к Восточному вок-залу, с тошнотворной вульгарностью солдат-отпускников с грязными ногами: я остепеняюсь». (Кончен Ужас!) Он сел на кровати и стал раздеваться. «Это будет серьезная связь», — решил он.
Ему хотелось спать, он был спокоен, он встал, чтобы взять постельное белье, и убедился, что спокоен, он подумал: «Любопытно, что я не испытываю тревоги». В этот миг кто-то стал за его спиной, он обер-нулся, никого не увидел, и ужас парализовал его. «Еще раз! Еще один раз!» Все начиналось сызнова, он знал все наперечет, он мог все предвидеть, мог по минутам расска-зать обо всех несчастьях, которые его постигнут, о долгих, долгих обыденных годинах, скучных и безнадежных, ко-торые его ждут, о позорном и мучительном конце: все это он знал. Он посмотрел на закрытую дверь, он терзался, он думал: «На сей раз я от этого околею», и во рту у него была желчь предстоящих страданий.
— Хорошо горит! — сказал старик.
Все были на дороге — солдаты, старики, девушки. Учи-тель тыкал тростью в сторону горизонта; на конце трости вращалось рукотворное солнце, огненный шар, скрываю-щий бледную зарю. Это горел Робервилль.
— Хорошо горит!
— Да! Да!
Старики топтались на месте, заложив руки за спину, и говорили: «Да! Да!» низкими, спокойными голосами. Шарло выпустил руку Матье и сказал:
— Какая беда! Один старик ответил:
— Такая уж доля крестьянина. Когда нет войны, жди беды, от града или мороза; для крестьян нет мира на земле.
Солдаты щупали в темноте девушек, понуждая их сме-яться; за спиной Матье слышал крики мальчишек, кото-рые играли на опустевших улицах деревни. Подошла жен-щина, на руках у нее был ребенок.
