— Привет, ребята!
Он садится на скамейку, и они окружают его. Ему не-чего особенно им сказать, и все-таки это лучший момент дня. Он вынимает из кармана трубку и, осматриваясь, на-бивает ее: все чисто, пол уже подметен и побрызган; на-клонившись вперед и поставив ногу на скамейку, Шней-дер протирает ботинки шерстяной тряпкой.
— Кто сегодня проводит беседу? Они показывают на Деврукера:
— Он.
— О чем?
Деврукер краснеет:
— О жизни шахтеров.
— Очень хорошо, — говорит Брюне. — Прекрасно.
Он знает, что Деврукер ждет, когда он уйдет, чтобы на-чать. Но он медлит, он среди своих: еще пять минут. К нему наклоняется Туссю:
— Брюне, представляешь себе: мой свояк — в нашем лагере.
— Твой свояк?
— Да. Брат моей жены. Я видел его фамилию в списке больных.
— И что?
— Знаешь, он не член партии, — смущенно говорит Туссю.
— А кто он?
— Он человек аполитичный.
— И в чем проблема?
— Нужно ли мне с ним повидаться? Мы как раз это обсуждали, когда ты вошел.
Я видел его фамилию в списке больных.
— И что?
— Знаешь, он не член партии, — смущенно говорит Туссю.
— А кто он?
— Он человек аполитичный.
— И в чем проблема?
— Нужно ли мне с ним повидаться? Мы как раз это обсуждали, когда ты вошел.
Брюне не отвечает. Перрен делает шаг вперед:
— А если он даст заморочить себе голову францистам1? Ведь он может нас выдать.
Брюне делает ему знак замолчать. Все смотрят на него, он не торопится сообщать свое мнение: их доверие — как теплые губы на его руках.
— Ты любишь свояка?
— Пожалуй. Мы с ним ладим, если только не говорим о политике.
Он небрежно машет рукой, чтобы продемонстрировать, что не слишком стремится к встрече.
— Знаешь, я не так уж рвусь его увидеть: просто у него могут быть новости о моей жене.
Брюне кладет ладонь ему на руку и мягко говорит:
— Лучше, если ты его не увидишь.
Вокруг него загорается венок глаз: он попал в точку, ребята не хотят, чтобы Туссю увиделся со свояком. Брюне, улыбаясь, добавляет:
— Естественно, если однажды ты на него наскочишь, никакой катастрофы не будет.
Все одобрительно кивают:
— Так мы ему и говорим.
— Я согласен! — поспешно кивает Туссю. — Я ведь только из-за жены.
Инцидент исчерпан; успокоившись, они замолкают. Брю-не курит трубку, он счастлив. Внезапно его охватывает хо-лод. Но это уже не чистый и целомудренный морозец ран-него утра: это промозглый озноб, который лижет ему жи-вот и бедра, он вздрагивает:
— Вы не топите печку?
— Мы решили больше по утрам не топить.
— Вижу.
Он резко встает:
— Шнейдер! Шнейдер выпрямляется: -Да?
— Пошли, мне нужно с тобой поговорить. Деврукер облегченно вздыхает и подходит к столу, он
держит лист бумаги, все тут же окружают его, из-за холода никто не садится.
— В общем, так, — начинает Деврукер. — В общем, так. Но он умолкает, он ждет. Брюне на прощание машет
рукой и выходит. Шнейдер, посвистывая, следует за ним.
— Фальшиво свистишь.
— Я всегда фальшиво свистел, — говорит Шнейдер. Брюне оборачивается и улыбается ему. Шнейдер тоже
изменился. Он скверно выглядит, кашляет, но глаза у него почти веселые. Брюне открывает дверь своей комнаты.
— Входи.
Шнейдер входит, двумя пальцами приветствует Мулю, подходит к печке и протягивает руку к огню. Он перестает свистеть, он весь дрожит.
— Тебе плохо, старина? — спрашивает Брюне. Шнейдер пожимает плечами:
— Сразу затрясло, потому что я вошел в эту парилку. Брюне с раздражением смотрит на Мулю, надо было
вышвырнуть его уголь в окно. Мулю невинно улыбается. Брюне колеблется, потом просто говорит:
— Свари ему чашку шоколада.
— Шоколада? Но его больше нет, — сокрушенно отве-чает Мулю. — Ты его только что прикончил.
Он явно лжет. Брюне пожимает плечами.
— Тогда свари ему бульон.
Мулю бросает два кубика в кипящую воду, Брюне са-дится, Шнейдер продолжает дрожать.
— Коньяра отправляют в госпиталь, — сообщает Брюне.
— Что с ним?
— Дизентерия.
— Бедняга, — огорчается Шнейдер. — Он пропал. Мулю морщится и живо возражает:
— Зачем так говорить? Может, и наоборот: может, ему повезло. Его могут отправить на родину.
Шнейдер зло усмехается.
— Как же! Брюне спрашивает:
— Хочешь его заменить? Шнейдер поворачивается к нему:
— А что он, собственно, делал?
— Был переводчиком.
— Это я могу.
— Хорошо.
Брюне показывает на койку Коньяра.
— Сегодня вечером будешь спать здесь.
— Сегодня вечером будешь спать здесь.
— Нет, — отказывается Шнейдер.
— Нет?
— Работу я исполнять буду, но спать предпочитаю там.
— Не понимаю, почему, — удивляется Брюне. — Это было бы удобнее…
Он не решается добавить: и тебе было бы теплее.
— Мне и там хорошо, — упрямится Шнейдер.
Я должен был бы это предвидеть: он отказывается спать здесь, потому что тут почти спокойно и не околеваешь от холода, это его вечная тяга взваливать на себя обязанности и отказываться от преимуществ. Но это и не преимущество: эта комната — мой рабочий инструмент. Брюне встает, поднимает лопату с углем и с силой бросает уголь в топку. Шнейдер пьет бульон и больше не дрожит. Не поднимая голоса, он замечает:
— Вы устраиваете прямо-таки адское пекло.
— А почему бы и нет?
— Если разделить уголь среди комнат барака, — живо отзывается Мулю, — получится по четыре брикета на каж-дую.
Шнейдер не отвечает, следовало бы раз и навсегда ска-зать ему правду о его поведении: его упрямое стремление не желать большего, чем у остальных, — это даже не хрис-тианское смирение, это всего лишь горделивая манера из-бегать ответственности. Ты просто анархист, Шнейдер, один из тех олухов — интелл е ктуал ов, из-за которых мы проиграли войну, потому что они отказались быть офице-рами. Брюне пожимает плечами, засовывает руки в карма-ны и молчит; тепло шевелит в его глазах остатний сон. Внезапно его ослепляет свет: зажглась висящая под потол-ком лампочка. Шнейдер щурится.
— Шесть часов!
С радостным криком Мулю хватает коробку для шитья, вынимает оттуда наперсток, нитки, иголку, поднимает ее против света и, косясь, смотрит в игольное ушко. Брюне наклоняется к ночнику и задувает его: он задувает свое утро, теперь начинается утро для всех. Свет производит уборку, ликвидирует полумрак, окончательно подавляет сон в голове Брюне, прокладывает на лице Шнейдера мор-щины, подчеркивает его горестные толстые губы; в глазах Шнейдера затаилась вся темень ночи. Брюне смотрит в эти мрачные глаза, он хочет сказать ему: почему ты остав-ляешь меня одного? Но он выпрямляется и говорит:
— Ты можешь спать, где захочешь, лишь бы ты был здесь каждое утро в пять часов.
Шнейдер утвердительно кивает, Мулю начинает шить, высунув язык, он совершает точные и прихотливые дви-жения.
— Что ты шьешь? — спрашивает Шнейдер.
— Занавеску на окно, — отвечает Мулю. — Так будет повеселее.
Брюне надевает шинель.
— Ты сделаешь это позже, а пока идем со мной.
— Куда? — огорченно спрашивает Мулю.
— На Черную Площадь. Я иду за своими людьми. Шнейдер встает.
— Тебе нужен переводчик?
— Нет, — говорит Брюне.
Он смотрит на это еще бледное от холода лицо, слегка колеблется, потом добавляет:
— Оставайся здесь: когда я вернусь, ты мне понадо-бишься.
Шнейдер широко, почти заговорщицки, ему улыбается; его глаза вдруг становятся прозрачными и веселыми. Брюне, качая головой, смотрит на него. Он думает: какая странная дружба.
— Пошевеливайся!
Он подталкивает впереди себя Мулю. Снаружи оба шле-пают по грязи. Мулю стонет:
