Он на минуту сосредоточился и заключил:
— Я не люблю своего брата. Гримо расхохотался до слез.
— Чему ты смеешься? — раздраженно спросил Лонжен.
— Ты, может быть, запретишь ему смеяться? — возму-тился Гвиччоли. — Продолжай, дружок, — по-отечески сказал он Гримо, — веселись, смейся, мы здесь собрались повеселиться.
— Я смеюсь из-за своей жены, — пояснил Гримо.
— Плевал я на твою жену, — сказал Лонжен.
— Ты говоришь о своем брате, а я хочу поговорить о сво-ей жене.
— А что с твоей женой? Гримо приложил палец к губам:
— Тсс!
Он наклонился к Гвиччоли и доверительно сказал:
— У меня жена страшна, как черт.
— А что с твоей женой? Гримо приложил палец к губам:
— Тсс!
Он наклонился к Гвиччоли и доверительно сказал:
— У меня жена страшна, как черт. Гвиччоли хотел было что-то сказать.
— Ни слова! — повелительно сказал Гримо. — Страшна, как черт, и нечего тут спорить. Подожди, — добавил он, приподнимаясь и пропуская левую руку под ягодицы, что-бы добраться до заднего кармана брюк. — Я сейчас тебе ее покажу, будешь блевать от омерзения.
После нескольких бесплодных попыток он опять сел.
— Повторяю, она страшна, как черт, поверь мне на сло-во. Я же не буду тебе врать, какой мне в этом интерес?
Лонжену стало любопытно.
— Она действительно такая страшная? — спросил он.
— Говорю тебе: как черт.
— А что в ней безобразного?
— Все. Сиськи до колен, а зад до пяток достает. А если б ты видел ее кривые ноги, кошмар! Она может мочиться, не раздвигая ног.
— Тогда, — сказал Лонжен, — ты мне ее перепульни, такая баба как раз для меня, я всегда вожжался только со страхолюдинами, красотки — для моего брата.
Гримо лукаво прищурился.
— Нет уж, я тебе ее не перепульну, мой дружочек. По-тому что если я тебе ее отдам, не факт, что я найду другую, поскольку я тоже не красавец. Такова жизнь, — заключил он, вздохнув. — Нужно довольствоваться тем, что имеешь.
— «Такова, — запел Минар, — такова жизнь, которую ведут добрые монахи».
— Такова жизнь! — повторил Лонжен. — Такова жизнь! Мы мертвецы, вспоминающие свою жизнь и, сучья мать, жизнь у нас была не шибко красивая.
Гвиччоли бросил свой котелок ему в лицо. Котелок слег-ка коснулся щеки Лонжена и упал в таз.
— Смени пластинку! — злобно рявкнул Гвиччоли. — Мне тоже тошно, но я никому в душу с этим не лезу. Мы сейчас веселимся, усек?
Лонжен повернул к Матье отчаянные глаза.
— Уведи меня отсюда, — тихо сказал он. — Уведи меня отсюда!
Матье нагнулся, чтобы схватить его под мышки, но Лон-жен извивался, как уж, и вывернулся. Матье потерял терпение.
— Мне это осточертело! — разозлился он. — Так ты идешь или нет?
Лонжен лег на спину и лукаво посмотрел на него:
— Тебе очень хочется, чтобы я ушел, а? Очень хочется?
— Мне наплевать. Я хочу только, чтобы ты решил на-конец что-то одно.
— Что ж, — сказал Лонжен. — Выпей стаканчик. Пока я размышляю, у тебя есть время выпить.
Матье не ответил. Гримо протянул ему свою кружку. — Спасибо, — ответил Матье, отказавшись жестом.
— Почему ты не пьешь? — изумился Гвиччоли. — Здесь хватит на всех: тебе нечего стесняться.
— Просто не хочу. Гвиччоли засмеялся:
— Он говорит, что не хочет! Ты разве не знаешь, дурень, что мы банда пей-через-не-хочу?
— Нет, пить я не буду. Гвиччоли удивленно поднял брови:
— Почему они хотят, а ты нет? Почему? Он сурово посмотрел на Матье:
— Я тебя считал посмышленей. Деларю, ты меня разо-чаровываешь!
Лонжен приподнялся на локте.
— Разве вы не видите., что он нас презирает?
Наступило молчание. Гвиччоли поднял на Матье во-прошающий взгляд, затем вдруг всем телом осел, веки его опустились. Он нехорошо улыбнулся и, не открывая глаз, сказал:
— Кто нас презирает, может убираться вон. Мы никого не задерживаем, мы здесь среди своих.
— Я никого не презираю, — возразил Матье.
Он остановился: «Они пьяные., а я не пил». Это, вопре-ки его воле, внушало ему чувство превосходства, и Матье ощутил стыд. Он стыдился своего терпеливого голоса, ко-торым принуждал себя говорить с ними.
«Они напилиоь, потому что им невмоготу!» Но кто мог разделить их не-счастье? Разве что такой же пьяный, как они. «Не надо было приходить сюда», — подумал он.
— Он нас презирает! — с наигранным гневом повторил Лонжен. — Он здесь, как в кино, он смеется над пьяными дураками, которые несут околесицу…
— Говори за себя! — оборвал его Латекс. — Я не несу околесицу.
— Да брось ты, — устало сказал Гвиччоли. Гримо задумчиво посмотрел на Матье:
— Если он нас презирает, я ему сейчас отолью на кум-пол.
Гвиччоли засмеялся.
— Тебе отольют на кумпол, — повторил он. — Тебе ото-льют на кумпол.
Менар перестал петь; он соскользнул со шкафа, с за-гнанным видом огляделся, потом, казалось, успокоился, испустил облегченный вздох и, отключившись, рухнул на пол. Никто не обратил на него внимания: все смотрели прямо перед собой и время от времени бросали на Матье злобные взгляды. Матье просто не знал, как поступить: он пришел сюда без задних мыслей, стараясь помочь Лонже-ну. Но он должен был бы предвидеть, что вместе с ним сюда проникает срам и скандал. Эти типы увидели себя его глазами; он уже не говорил на их языке, но однако, сам того не желая, стал их судьей и свидетелем. Ему вну-шал отвращение этот таз, полный вина и мусора, хоть он и упрекал себя за это отвращение: «Кто я такой, чтобы отказываться пить, когда мои товарищи пьяны?»
Латекс задумчиво погладил себя по нижней части жи-вота. Вдруг он повернулся к Матье с вызовом в глазах; за-тем поставил котелок в развилке ног и начал болтать чле-ном в вине.
— Я его вымачиваю — это его укрепит.
Гвиччоли фыркнул. Матье отвернулся и встретил насмеш-ливый взгляд Гримо.
— Что, никак не поймешь, куда попал? — спросил Гри-мо. — Ты нас не знаешь, приятель: от нас можно всего ожидать.
Он наклонился вперед и, заговорщицки подмигнув, крикнул:
— Эй, Латекс, спорим, что ты теперь не выпьешь этого вина!
Латекс подмигнул в ответ.
— Еще чего!
Он поднял котелок и шумно выпил, наблюдая за Матье. Лонжен ухмылялся, все улыбались. Они выпендриваются передо мной. Латекс поставил котелок и причмокнул язы-ком:
— Еще вкуснее!
— Ну как? — спросил Гвиччоли. — Что ты на это ска-жешь? Разве мы не весельчаки? Разве мы не лихие ребята?
— И это еще не все, — сказал Гримо. — Ты еще не все видел.
Дрожащими руками он пытался расстегнуть ширинку; Матье нагнулся к Гвиччоли.
— Дай мне твой котелок, — тихо сказал он. — Я буду веселиться с вами.
— Он упал в таз, — раздраженно сказал Гвиччоли. — Тебе нужно его выловить.
Матье погрузил руку в таз, пошевелил пальцами в вине, пошарил на дне и вытащил полный котелок. Руки Гримо замерли; он посмотрел на них, потом сунул их в карманы и посмотрел на Матье.
— То-то! — смягчившись, сказал Латекс. — Я так и знал, что ты не удержишься.
Матье выпил. В вине были какие-то мелкие и бесцвет-ные шарики. Он их выплюнул и снова наполнил котелок. Гримо добродушно смеялся.
— Кто на нас посмотрит, — сказал он, — нипочем не удержится — обязательно выпьет. Его завидки возьмут.
— Лучше пусть завидуют, чем жалеют, — сказал весель-чак Гвиччоли.
Матье помедлил, спасая муху, увязшую в вине, потом выпил. Латекс смотрел на него с видом знатока.
— Это не пьянка, — заметил он, — это самоубийство. Котелок был пуст.
