Он остановился и отвинтил оправу. Мальчик смотрел на две коричневые таблетки с недоверием, полным гадли-вости.
— Расскажешь мне свою ситуацию. Если я сочту твои мотивы основательными, одна из этих таблеток — твоя: это все-таки приятнее, чем ледяная ванна. Хочешь ее сей-час? — спросил он так, словно резко изменил мнение.
Мальчик, не отвечая, провел языком по губам.
— Хочешь? Я тебе ее дам; ты ее проглотишь на моих глазах, и я тебя не покину до самого конца. — Он взял его за руку и сказал:
— Я буду держать тебя за руку и закрою тебе глаза. Мальчик покачал головой:
— А кто мне докажет, что это яд? Даниель рассмеялся молодым легким смехом:
— Боишься, что это слабительное? Глотай, сразу убе-дишься.
Мальчик не ответил: щеки его были по-прежнему блед-ными, а зрачки расширенными, но он кокетливо и неис-кренне улыбнулся, посмотрев искоса на Даниеля.
— Так ты не хочешь?
— Не сразу.
Даниель завинтил перстень.
— Дам, когда захочешь, — холодно проговорил он. — Как тебя зовут?
— Вы хотите, чтобы я назвал свою фамилию?
— Только имя.
— Что ж, если это необходимо… Филипп.
— Так вот, Филипп, — сказал Даниель, просовывая свою руку под руку молодого человека, — раз тебе нужно объясниться, пойдем ко мне.
Он подтолкнул его к лестнице и легко заставил под-няться по ступенькам; затем они под руку прошли по на-бережным. Филипп упрямо смотрел вниз; он снова задро-жал, но жался к Даниелю, касаясь его бедром при каждом шаге. Красивые туфли из пекари, почти новые, но кото-рым по крайней мере год, хорошо скроенный фланелевый костюм, белый галстук, голубая шелковая рубашка. Это бы-ла мода тридцать восьмого года на Монпарнасе, прическа нарочито небрежная: во всем этом не так уж мало нарцис-сизма. Почему он не в армии? Безусловно, слишком мо-лод; но, возможно, он старше, чем выглядит: у угнетенных детей детство затягивается.
Почему он не в армии? Безусловно, слишком мо-лод; но, возможно, он старше, чем выглядит: у угнетенных детей детство затягивается. Во всяком случае, к самоубий-ству его толкает явно не нищета. Когда они проходили мимо моста Генриха IV, он быстро спросил:
— Ты хотел утопиться из-за немцев?
Филипп, казалось, удивился и покачал головой. Он был красив, как ангел. «Я тебе помогу, — страстно подумал Да-ниель. — Я тебе помогу». Он хотел спасти Филиппа, сде-лать из него мужчину. «Я дам тебе все, что имею, ты узна-ешь все, что знаю я». Центральный рынок был пуст и черен, он больше ничем не пах. Но город в чем-то изме-нился. Часом раньше был конец света, и Даниель чувст-вовал, что он участник Истории. Теперь улицы приходили в себя, в этот переломный час, когда в агонии недели и солнца возвещается прекрасный, совсем новенький поне-дельник, Даниель прогуливался, словно в довоенное вос-кресенье. Что-то начнется: новая неделя, новая любовь. Он поднял голову и улыбнулся: стекло в огне дарило ему закат, это был знак; чудесный запах раздавленной клубни-ки вдруг наполнил ему ноздри, это был другой знак; чья-то тень бегом пересекла улицу Монмартр, еще один знак. Каждый раз, когда фортуна ставила на его пути лучезар-ную красоту ребенка — Бога, небо и земля лукаво подми-гивали ему. Он изнемогал от желания, дыхание его пресе-калось на каждом шагу, но он так привык молча идти рядом с ничего не подозревающими молодыми людьми, что в конце концов полюбил свое долготерпение предвку-шающего мужелюба. «Я подстерегаю тебя, ты наг в лож-бине моего взгляда, я владею тобой на расстоянии, ничего не отрывая от себя, я овладеваю тобой своим обонянием и зрением; я уже знаю твою узкую талию, я ее ласкаю не-подвижными руками, я погружаюсь в тебя, а ты об этом даже не подозреваешь». Он нагнулся, чтобы вдохнуть аро-мат этого склоненного затылка, и вдруг был поражен силь-ным запахом нафталина. Он сейчас же выпрямился, ох-лажденный, но заинтригованный: он обожал сочетания волнения и сухости, обожал нервозность. «Посмотрим, хо-роший ли я следователь, — весело подумал он. — Вот мо-лодой поэт, который хочет броситься в воду в тот день, когда немцы вступают в Париж: почему? Единственный, но основательный признак: его костюм пахнет нафтали-ном, значит, он его давно не носил. Но зачем переодевать-ся в день своего самоубийства? Потому что он не хотел надевать то, что носил еще вчера. Стало быть, это была военная форма, из-за которой его могли бы схватить. Он — солдат. Но что он здесь делает? Мобилизованный из отеля «Континенталь» или из службы министерства авиации, он уже давно сбежал бы в Туре вместе с остальными. Но тогда все ясно. Совершенно ясно». Он остановился, показывая на ворота:
— Вот и пришли.
— Не хочу, — резко сказал Филипп. -Что?
— Не хочу идти к вам.
— Ты предпочитаешь, чтобы тебя задержали немцы?
— Не хочу, — повторил Филипп, глядя себе под ноги. — Мне нечего вам сказать, и я вас не знаю.
— Ах, вот оно что, — протянул Даниель. — Вот оно что! Он двумя руками взял его за голову и насильно припод-нял ее.
— Ты меня не знаешь, зато я тебя знаю, — сказал он ему, — я сам могу рассказать тебе, что с тобой произошло.
Он продолжал, погрузив свой взгляд в глаза Филиппа:
— Ты был в северной армии, началась паника, и ты уд-рал. Потом, вероятно, не было возможности снова найти свой полк. Ты вернулся домой, твоя семья смылась, и ты переоделся в гражданское и прямиком пошел утопиться в Сене. Не потому, что ты сверхпатриот, но тебе невыноси-ма мысль, что ты трус. Разве я ошибся?
Мальчик не двигался, но глаза его еще больше расши-рились, и у Даниеля пересохло во рту, он чувствовал, что тревога поднимается в нем, как прилив; он повторил ско-рее громко, чем уверенно:
— Разве я ошибся?
Филипп что-то промычал в ответ, но тело его расслаби-лось; тревога отступила, от радости у Даниеля перехватило дыхание, его сердце заметалось и заполошно заколотилось в груди.
— Пойдем ко мне, — прошептал он, — я знаю лекарство.
— Лекарство от чего?
— От всего. Я могу научить тебя многому.
У Филиппа был усталый и успокоенный вид; Даниель подтолкнул его к воротам. Красивых ребят, за которыми он охотился на Монмартре или Монпарнасе, он никогда еще не решался приводить к себе домой. Но сегодня кон-сьержка и большая часть жильцов улепетывала по дорогам между Монтаржи и Жьеном, сегодня был праздник. Они молча поднялись. Даниель вставил ключ в скважину, не выпуская руки Филиппа. Он открыл дверь и посторонился:
— Входи.
Филипп нерешительно вошел.
— Дверь напротив — это гостиная.
Он повернулся к нему спиной, запер дверь на ключ и положил его в карман. Когда он присоединился к Филип-пу, тот стоял перед этажеркой и заинтересованно разгля-дывал статуэтки.
— Потрясающе!
— Неплохие, — согласился Даниель, — Они действи-тельно неплохие. Но, главное, они настоящие. Я их сам купил у индейцев.
— А это? — спросил Филипп.
— Это портрет умершего ребенка. В Мексике, когда кто-нибудь умирает, зовут специального художника для мерт-вых. Он рисует труп с чертами живого человека. Вот что из этого получается.
— Вы были в Мексике? — спросил Филипп с оттенком уважения.
— Я прожил там два года.
Филипп с восторгом смотрел на портрет красивого, бледного и гордого ребенка, который из лона смерти воз-вращал ему свой взгляд с уверенностью и серьезностью посвященного. «Они похожи друг на друга, — подумал Да-ниель. — Оба светловолосые, оба дерзкие и бледные, один на картине, другой против нее, ребенок, который хотел умереть, и ребенок, который действительно умер, смотрят друг на друга; смерть была тем, что их разделяло: ничто, плоская поверхность полотна».
