— Правда, что Шнейдера на самом деле зовут Вика-рьос?
— Кто тебе сказал? — спрашивает Брюне.
— Шале.
— Когда?
— Только что.
Он недоверчиво смотрит на. Брюне и повторяет:
— Так это правда? -Да.
— Правда, что он вышел из партии в тридцать девятом году?
-Да.
— Правда, что он был связан с губернатором Алжира? -Нет.
— Значит, Шале ошибается? -Да.
— Я думал, он никогда не ошибается.
— В данном случае он ошибается.
— Он говорит, что партия разослала предупреждения относительно Викарьоса. А это правда?
-Да.
— Значит, партия тоже ошибается?
— Товарищи были плохо информированы, — говорит Брюне. — Все это не очень серьезно.
Туссю качает головой:
— Для Викарьоса это серьезно. Брюне не отвечает. Туссю констатирует:
— Ты же очень любил Викарьоса. Раньше он был твоим другом.
— Да, — говорит Брюне. — Раньше.
— А сейчас тебе наплевать, что ему набьют морду? Брюне хватает его за руку:
— Кто хочет набить ему морду?
— Ты видел Раска и Сенака? Они пошли к нему.
— Это Шале им приказал?
— Он не приказывал. Он пришел с Морисом, а потом кое-что им рассказал.
— Что рассказал?
— Что Викарьос предатель, что он тебя обвел вокруг пальца, что ты с ним не расставался, что это опасно и что в один прекрасный день всех нас заложат.
— Что сказали товарищи?
— Они ничего не сказали, они слушали. Потом Сенак и Раек встали и ушли, это все.
— И Шале им ничего не сказал?
— Он даже не подал вида, что видит их.
— Хорошо, — говорит Брюне. — Спасибо. Туссю задерживает его.
— Хочешь, я пойду с тобой?
— Ни в коем случае, — говорит Брюне. — Это ловушка, и ее расставили исключительно для меня.
Он бежит, за бараком № 18 никого нет, он останавли-вается, переводит дыхание и снова бросается бежать.
Он бежит к своей погибели, никогда он не бежал так быстро. У барака Тибо он видит Викарьоса с Сенаком и Раском. Они стоят на солнце, совсем черные, посреди пустынной дороги, Раек что-то говорит, Викарьос молчит. Потом Сенак и Раек сближаются и говорят одновременно, Вика-рьос засунул руки в карманы, он не отвечает. Брюне уско-ряет бег. Раек поднимает руку и бьет Викарьоса по зубам. Викарьос вынимает руку из кармана и утирает разбитые губы, Раек хочет ударить еще раз, Викарьос перехватывает его кулак, Сенак, в свою очередь, бросается вперед и на-носит удар. Викарьос отклоняет голову, и кулак Сенака касается его где-то за ухом. Это драка, как в китайском театре теней, беззвучная и безобъемная: в нее не веришь. Брюне стремительно подбегает и ударом кулака отбрасы-вает Сенака к стене барака. У Викарьоса идет кровь, глаза Раска сверкают. Брюне видит кровь и ненависть, западня сработала, его окружает ненависть, в этом он твердо убеж-ден.
— Что вы делаете, болваны?
Викарьос отпускает руку Раска. Раек поворачивается к Брюне и озирает его:
— Мы ему объясняем наш образ мыслей.
— Да. А вы его объясните фрицам, если они припрутся? И в подтверждение покажете свои партийные билеты, да? Давайте-ка, валите отсюда поживей!
Раек не шевелится, он неприязненно и мрачно смотрит на Брюне. Сенак медленно идет на них, кажется, он ни-сколько не оробел:
— Скажи-ка, Брюне, разве этот малый не предатель?
— Возвращайтесь к себе, — говорит Брюне. Сенак краснеет, он повышает голос:
— Так он не предатель? Говори! Не предателя ли ты за-щищаешь?
Брюне смотрит ему в глаза и спокойно повторяет:
— Возвращайтесь. Это приказ. Сенак ухмыляется:
— Этот номер больше не пройдет.
— С твоими приказами покончено, папаша, — цедит Раек. — Теперь скорее мы должны тебе приказывать.
— Вот как?
Раек понимает: назревает драка. Одно движение — и парализующая его паутина разорвется сверху донизу.
— Вот так, Брюне, — спокойно и твердо говорит Раек, — нет у тебя больше права нами командовать, это решено.
— Очень может быть, — отвечает Брюне. — Но я с лег-костью могу отправить тебя на пару недель в госпиталь. Это я еще в силах сделать.
Они колеблются. Брюне смотрит на них, смеясь от не-терпения: они знают, что не одержат верх, но кто из них решит не позориться и произнесет непоправимые слова? Сенак кривит губы и бледнеет, он сам пугается того, что сейчас скажет. Ага, значит, Сенак, тем лучше: как раз тот, кого я предпочитал другим. Силки расставлены умело.
— Так вы сговорились… — начинает Сенак.
Брюне выбрасывает кулак и с удовольствием обруши-вает его на правый глаз Сенака; Сенак мягко валится на руки покачнувшегося Раска. Брюне с интересом смотрит на них, потом еще раз бьет в то же самое место, чтобы хорошенько отделать Сенака. Бровь Сенака рассечена — из нее обильно течет кровь. Брюне разводит руками и сме-ется: стопка тарелок на земле, все разбито, все кончено. Раек и Сенак уходят мелкими шажками, поддерживая друг друга; они обо всем доложат Шале, и температура в ком-нате поднимается, ловушка прекрасно сработала, Брюне потирает руки. Викарьос утирает рот, его губы дрожат, струйка крови сбегает по его седой бороде. Брюне оше-ломленно смотрит на него: я так поступил ради него.
— Тебе больно?
— Пустяки.
Он утирается платком, борода поскрипывает. Викарьос говорит:
— Ты ведь обещал ничего не сообщать товарищам. Брюне пожимает плечами, Викарьос обращает к нему
большие пустые глаза и озабоченно спрашивает:
— Они меня не любили, да?
— Кто?
— Все.
— Да, — подтверждает Брюне, — они тебя не любили.
Викарьос качает головой:
— Теперь они мне устроят веселую жизнь.
— Да, — подтверждает Брюне, — они тебя не любили.
Викарьос качает головой:
— Теперь они мне устроят веселую жизнь.
— Вряд ли. Ведь ты скоро уйдешь.
Викарьос полуотвернулся, он провожает взглядом Се-нака и Раска.
Брюне видит кончик его носа и покатую небритую щеку.
— Дружба, — говорит Викарьос, — все-таки возможна.
— Она возможна, — говорит Брюне, — между двумя партийцами.
— При условии, что оба остаются на ортодоксальных
позициях.
Он, не оборачиваясь, говорит каким-то отстраненным голосом:
— В прошлом году в Оране три товарища пришли к моей жене и сунули ей под нос какую-то бумагу: они хо-тели, чтобы она ее подписала; в бумаге говорилось, что я сволочь и что она от меня отрекается. Она, естественно, отказалась, тогда они обозвали ее шлюхой и стали угро-жать. Это были мои лучшие друзья.
Брюне молчит: он осторожно растирает пальцы правой руки, ему пока не совсем понятно, что именно он сделал.
— Однако, — продолжает Викарьос, — если мы столько боролись, если мы и сейчас боремся, разве это в том числе не ради дружбы?
Брюне думает: раз я ударил Сенака, раз я слепо бросил-ся в западню Шале, то я сделал это, вероятно, ради друж-бы? Ему хочется коснуться плеча Викарьоса или стиснуть ему руку, ему хочется ему улыбнуться, чтобы его поступок не был как бы напрасным. Но он не улыбается и не про-тягивает руки: между ними никогда больше не будет на-стоящей дружбы.
— Что ж, — говорит он. — Возможно, она когда-нибудь и будет, но уже после нас.
— После нас, но почему? Почему не сегодня? Брюне вдруг взрывается:
— Сегодня? С миллиардом рабов и всемирным пожа-ром? Ты хочешь дружбы? Ты хочешь любви? Ты непре-менно хочешь быть человеком? Рядом со всем этим? Мы нелюди, старина, пока еще нет. Мы недоноски, недомер-ки, полуживотные. Единственное, что мы можем сделать, — работать для того, чтобы те, кто придет после нас, не были похожи на нас.
