Или, может, чуть раньше, как раз при заходе солнца; я не люблю ездить при фонарях. Жена везла на руле велосипеда цветы, а я клал овощи на багажник».
Жена везла на руле велосипеда цветы, а я клал овощи на багажник». — «А я, — говорит Ламбер, — по воскресеньям никуда не выходил. На улицах толчея, и потом, я работаю по понедельникам, а Лионский вокзал не близко». — «Что ты делаешь на Лионском вокза-ле?» — «Я в справочном бюро: здание, которое чуть в сто-роне. Если захочешь немножко попутешествовать, то захо-ди ко мне, и я сделаю тебе билет заранее. Даже накануне: я тебе это устрою». — «А я, — говорит Мулю, — не смог бы остаться дома, я сдох бы со скуки. Дело в том, что я живу бобылем». — «Даже по субботам, — говорит Ламбер, — часто бывает, что я никуда не выхожу». — «А как же де-вочки?» — «Девочки? Я их привожу к себе». — «К себе? — недоверчиво переспрашивает блондинчик. — А что же твоя старуха?» — «Она помалкивает. Она нам варит суп, а потом уходит в кино». — «Вот здорово! — говорит блон-динчик. — Она у тебя молодчина! А моя мать, если встре-чала меня с девчонкой, давала мне тумаков, даже когда мне было восемнадцать лет». — «Ты тоже живешь с мате-рью?» — «Уже нет. Я женился». Помолчав, он говорит: «Сегодня вечером мы бы тоже никуда не пошли. Мы бы трахались». Наступает долгое молчание, Брюне слушает их; он чувствует себя обыденным и в то же время каким-то вневременным, он говорит почти застенчиво: «А я в это время был бы в бистро на улице Монмартр и пил бы белое вино с друзьями». Никто не отвечает. Кто-то металличес-ким голосом поет песню «Моя хижина». Брюне спраши-вает у Шнейдера: «Кто этот парень?» Шнейдер говорит: «Это Гассу, сборщик налогов, он из Нима». Малый про-должает петь, Брюне думает: «А Шнейдер так и не сказал, что он делает по воскресеньям». Внезапно раздается дол-гий мелодичный зов, что это? Белеет стекло слухового окна, на белый пол отбрасывает тень решетка; три часа утра. Виноградники кучерявятся под лунной дымкой, Аллье плещется о свои островки, в Пон-де-Во-Флервилль виноградари, пританцовывая, ждут трехчасового поезда, Брюне весело спрашивает: «Что это?» Он вздрагивает, по-тому что кто-то ему отвечает: «Тише. Тише. Слушай!» Я не в Маконе, в своей постели, это не летние каникулы. Сно-ва долгий чрезмерно откровенный зов: три свистка вытя-гиваются, растягиваются, длятся. Что-то случилось. Чердак шумит, огромное животное шевелится на полу; в глубине безликой ночи крик наблюдателя: «Поезд! Поезд! Поезд!» Значит, вот что это было: первый поезд. Что-то начинает-ся: отвлеченная ночь сейчас погустеет и оживет, она запо-ет снова. Все начинают говорить одновременно. «Поезд! Первый поезд! Пути восстановлены! Нужно признать, фрицы быстро сработали! Немцы всегда были хорошими работниками. Послушайте, в их интересах все снова при-вести в порядок. На этом поезде мы увидим Францию. Мы поймем, куда он идет, в Нанси, а может, в Париж? Эй, ребята, а если в нем пленные, пленные, которые возвра-щаются по домам, вы только представьте себе!» Поезд идет там, снаружи, неизвестно куда, и весь большой темный дом насторожился. Брюне думает: «Это товарный поезд»; он из суеверия пытается забыть свое детство; он пытается представить себе ржавые вагоны, брезент, скопище чугуна и стали; но у него ничего не выходит; при голубом свете ночника, среди запахов колбасы и вина, спят женщины, в коридоре курит мужчина, и ночь, прильнув к окнам, по-сылает ему его изображение; завтра утром — Париж. Брюне улыбается, он снова ложится, завернувшись в свое детство, под шелестящим светом луны, завтра Париж, он дремлет в поезде, положив голову на мягкое голое плечо, он просыпается в шелковом свете, Париж! Он скашивает глаза влево, не двигая головой: шесть летучих мышей за-цепились лапами за стены, их крылья опали, точно юбки.
Тут он просыпается полностью: летучие мыши — это чер-ные тени повешенных на стену кителей; естественно, Му-лю не снял свой китель, попробуй его заставь снять его хотя бы на ночь. Или сменить гимнастерку, в конце кон-цов он определенно напустит на нас вшей. Брюне зевает, еще одно утро, что же это было ночью? А! да, поезд. Он резко вскакивает, отбрасывает одеяло и садится. Его тело одеревенело, всюду зигзагообразная ломота, деревянная радость его окоченевших мышц, как будто жесткость пола перешла в его плоть; он потягивается и думает: «Если я выживу, никогда больше не буду спать в кровати». Шней-дер еще спит, открыв рот, вид у него страдальческий; се-верянин бессмысленно улыбается; Гассу — волосы взлох-мачены, глаза красные — собирает крошки хлеба на одеяле и ест их; время от времени он открывает рот и трет боль-шим пальцем кончик языка, чтобы убрать волос или шерс-тинку, попавшие на хлеб; Мулю озадаченно чешет голову, угольные дорожки подчеркивают его морщины, кажется, что глаза у него подведены: надо найти средство заставить его умываться; блондинчик щурится с хмурым и недо-уменным видом, вдруг его лицо озаряется: «Вот это да!» Из-под одеяла торчит только его голова, у него удивлен-ный и восхищенный вид.
«Что такое, дурачок?» — спрашивает Мулю. — «Да та-кое, что у меня стоит», — отвечает блондинчик. — «Стоит? — недоверчиво переспрашивает Мулю. — Ну, конечно! Как носовой платок?» Блондинчик отбрасывает одеяло, сороч-ка задрана над его белыми волосатыми ногами. «Ей-богу, правда, — подтверждает Мулю. — Счастливчик!» — «Счас-тливчик? — с недовольным видом говорит Гассу. — По-моему, это, скорее, несчастье!» — «Не завидуй! — хохочет блондинчик. — Ты бы очень хотел, чтобы это несчастье случилось с тобой». Мулю трясет Ламбера за руку, Ламбер вскрикивает и подскакивает: «А?» — «Смотри», — говорит Мулю. Ламбер протирает глаза и удостоверяется. «Черт! — восхищенно произносит он. Потом смотрит еще: -Можно потрогать?» — «Мне это будет неприятно», — возражает блондинчик. — «А он случаем не искусственный?» — «Ис-кусственный! Искусственный! — с омерзением повторяет блондинчик. — На гражданке я каждое утро просыпался с дубиной в два раза больше этой». Он лежит на спине, скре-стив руки, глаза полузакрыты, на губах детская улыбка. «А я уже начинал беспокоиться, — сознается он, созерцая сквозь ресницы свой член, который движется в такт с его дыха-нием. — Я ведь женат». Все смеются. Брюне отворачива-ется, гнев подступает у него к горлу. Мулю говорит: «А я ходил в бордель: если у меня больше стоять не будет, зна-чит на шлюх не придется тратиться». И они снова смеются. Блондинчик небрежно, по-отечески гладит член и заклю-чает: «Земной рай!» Брюне резко поворачивается к блон-динчику и говорит ему сквозь зубы: «Спрячь немедленно!» — «Чего?» — изумляется тот голосом, отяжелевшим от сладо-страстия. Насмешник Гассу передразнивает Брюне: «Спрячь-те эту грудь, мне ее видеть невыносимо!» — «Все вы сви-ньи!» — сухо говорит Брюне. Они поворачиваются к нему, они смотрят на него, а Брюне думает: «Я им неприятен».
Гассу что-то бормочет. Брюне наклоняется к нему: «Что ты говоришь?» Гассу не отвечает, Мулю примирительно тара-торит: «Время от времени не грех поговорить и о любви, это отвлекает». — «Только импотенты болтают о любви, — об-рывает его Брюне. — Надо не болтать, а трахаться. Когда есть возможность». — «А когда нет?» — «Тогда о ней молчат».
— Надо не болтать, а трахаться. Когда есть возможность». — «А когда нет?» — «Тогда о ней молчат». У всех смущенный и замкнутый вид; медленно, неохотно блондинчик натягивает одеяло. Шнейдер все еще спит; Брюне наклоняется над северянином и расталкивает его, тот вор-чит и открывает глаза. «Пора на гимнастику!» — напоми-нает Брюне. — «Уже?» — удивляется северянин. Он встает и берет китель, они выходят во двор. Перед одним из ба-раков наборщик, Деврукер и три стрелка ждут их. Брюне кричит им издалека: «Все в порядке?» — «Все в порядке. Ты слышал поезд сегодня ночью?» — «Да, — раздраженно отвечает Брюне. — Слышал». Но его раздражение быстро проходит: они молоды, подвижны, опрятны; наборщик с некоторым кокетством надел пилотку набок. Брюне им улы-бается. Моросит; в глубине двора толпа ждет мессу. Брюне с удовольствием отмечает, что людей поменьше, чем в первое воскресенье. «Ты сделал, что я тебе сказал?» Девру-кер, не отвечая, открывает дверь барака: он разбросал на полу солому, и Брюне вдыхает влажный запах конюшни. «Где ты ее взял?» Деврукер улыбается: «Приходится вер-теться». — «Это хорошо», — говорит Брюне; он дружески смотрит на них. Они входят, раздеваются, остаются только в трусах и носках; Брюне с удовольствием погружает ноги в хрупкую мягкость соломы и распоряжается: «Начинаем!» Люди выстраиваются спиной к двери. Брюне напротив них, считая, делает движения. Они повторяют за ним, он слы-шит их ритмичное дыхание. Брюне удовлетворенно смот-рит, как они приседают на пятки, заложив руки за заты-лок, крепкие, с длинными веретенообразными мышцами, Деврукер и Брюне самые сильные, но у них скованные мышцы; наборщик слишком тощий; Брюне рассматривает его с некоторой тревогой, но потом в голову ему приходит од-на мысль, он выпрямляется и кричит: «Стой!» Наборщик явно доволен, что можно остановиться, он тяжело дышит. Брюне подходит к нему: «Послушай! Ты слишком худой!» — «С двадцатого июня я потерял шесть килограммов». —
«Откудаты знаешь?» — «В санчасти есть весы». — «Тебе нужно прибавить в весе, — говорит Брюне. — Ты слишком мало ешь». — «А что делать?» — «Есть очень простое сред-ство. Каждый будет отдавать тебе часть своей порции». — «Я…» — начинает наборщик. Брюне прерывает его: «Счи-тай, что я врач, и предписываю тебе усиленное питание. Все согласны?» — спрашивает он, повернувшись к осталь-ным. «Согласны», — отвечают они. — «Хорошо, значит, по утрам ты будешь обходить каморки и собирать нашу складчину. Только без опозданий». Наклон и вращение туловища; через некоторое время наборщик уже шатается. Брюне хмурит брови: «Что еще?» Наборщик улыбается с извиняющимся видом: «Тяжеловато». — «Не останавли-вайся, — говорит Брюне. — Главное — не останавливай-ся». Туловища вращаются, как колеса, голова вверх и по-том между ног, затем опять вверх и снова между ног. Довольно! Они ложатся на спину, чтобы сделать упражне-ния для живота, закончат задним мостиком; это их забав-ляет, им кажется, будто они занимаются американской борьбой. Брюне чувствует, как работают мышцы, долгая легкая боль тянет ему пах, он счастлив; это единственный хороший момент дня, черные балки потолка катятся на-зад, солома прыгает ему в лицо, он вдыхает ее желтый запах, его руки прикасаются к ней далеко-далеко впереди ног. «Давайте! — подгоняет он. — Давайте!» — «Тянет», — говорит стрелок. — «Тем лучше. Давайте! Давайте!» Он встает: «Твоя очередь, Марбо!» Марбо до войны занимался американской борьбой; по профессии он массажист.
Давайте! Давайте!» Он встает: «Твоя очередь, Марбо!» Марбо до войны занимался американской борьбой; по профессии он массажист. Он подходит к Деврукеру, хватает его за талию; Деврукер сме-ется от щекотки и падает назад, запрокинув руки. Теперь очередь Брюне, он чувствует эту теплую хватку на своих боках и отбрасывается назад. «Нет, нет, — говорит Марбо. — Не сжимайся. Тут нужна гибкость, черт побери, а не си-ла». Брюне вытягивает бедра, раздается хруст, он слишком стар, слишком напряжен, он едва касается земли кончи-ками пальцев. Он встает все же довольный, он потеет, по-ворачивается к ним спиной и подпрыгивает на месте. «Ос-тановитесь!» Он резко оборачивается: наборщик потерял сознание. Марбо осторожно кладет его на солому и гово-рит с легким упреком: «Для него это слишком тяжело». —
«Да нет, — раздраженно возражает Брюне. — Просто у не-го нет навыка».
