— Мы ходим по кругу, — говорит Викарьос.
Они поворачивают в другу сторону и, взяв друг друга под руку, продираются сквозь ветер, он завывает, скрип механического насекомого прорывается через ветровую погудку, с каждым шагом оно приближается, сердце Брюне бьется чаще: это проволочные заграждения. Брюне думает: теперь нужно отыскать уборные. В тот же момент ветер швыряет им в лицо смрад мелкого града и аммиака. Они продвигаются, ведомые звуком и запахом, они скользят вдоль уборных, приседают за кучей мусора, в метре от них колючая проволока сотрясает воздух, подпрыгивая, как дет-ская скакалка, это какой-то шабаш. Теперь есть две ночи: та, что опускается за ними, тучная разгневанная масса уже позади сражения, а другая, зыбкая, их сообщница, она на-чинается сразу за заграждением, темнота. Викарьос сжи-мает руку Брюне: они счастливы. Брюне тихо проводит пальцами по доске. Три ряда колючей проволоки высотой метр двадцать сантиметров, доска — один метр тридцать, достаточно. Вдруг Викарьос сжимает ему запястье, Брюне вздрагивает: по дороге шагает часовой. Брюне слушает этот звук невидимых шагов, холодная радость пронзает его: все как надо, сейчас можно будет начинать. Три ночи подряд он прятался за уборными, наблюдая за часовым: тот отходит от сторожевой будки как раз напротив них, проходит метров сто, потом возвращается на свой пост. На хождение туда и сюда уходит две минуты или около того: у них есть тридцать секунд.
Брюне слышит, как шаги уда-ляются, он тихо считает, первые цифры соответствуют каждому шагу, затем наступает тишина, часовой растворя-ется, он повсюду, кажется, что сама ночь настороже, цифры падают в пустоту, звучат глухо. На счете сто девят-надцать шаги возникают снова, часовой обретает плоть, идет из глубины ночи, потом становится одиноким и спо-койным плеском, проходит мимо них, поворачивается и идет назад. Один, два, три, четыре… На этот раз он появ-ляется при счете сто двадцать семь, в следующий раз при счете сто двадцать два, будем основываться на сто двадца-ти, так вернее. Брюне снова начинает считать, при счете сорок пять он кладет руку на плечо Викарьоса и чувствует, как твердые пальцы сжимают его запястье, он растроган: это рука дружбы. Они встают, Брюне протягивает руку, на нее натыкается железная оса и царапает ему ладонь, кон-чиками пальцев он проводит вдоль проволоки, чтобы из-бежать другого укола, прикасается к деревянному колу, не переставая считать, поднимает доску и осторожно накло-няет ее вперед: она стоит, как плот, мягко раскачиваю-щийся над тройной волной колючей проволоки, руки Брюне в грязи, он, не спеша, соскребает грязь о кол, пять-десят семь, он ставит левую ногу на нижнюю проволоку, упирается подошвой в кол, собирается с силами, припод-нимается, ставит правую ногу на среднюю проволоку, поднимает левое колено, скребет им о верхушку кола и наконец опирается им о доску, пятьдесят девять, теперь он ползет на коленях и на руках, время замедляет ход, шестьдесят, часовой обернулся и вроде бы смотрит на него, справа от Брюне ночь — это их маяк. Брюне продви-гается вперед, протягивает руку, дотрагивается до второго кола и продвигается дальше, несмотря на качку, касается третьего, немного пятится и возвращается на доску, она чуть не опрокинулась, но потом сама собой выпрямилась: за нее ухватился Викарьос. Брюне щупает ногой пустоту, натыкается на железную проволоку, шестьдесят два, он хочет прыгнуть, потому что боится отнять частицу време-ни у Викарьоса, но пола его плаща цепляется за кол, черт, от нетерпения он дрожит, он спрыгивает, подкладка пла-ща рвется. Брюне двумя руками хватается за доску и тихо ее раскачивает, чтобы дать понять, что он благополучно добрался. Колючая проволока скрипит, доска качается, Брюне крепко поддерживает ее, он думает о часовом и чувствует, что тот возвращается, он со злостью думает о Викарьосе: что он там делает, этот осел, мы из-за него по-падемся, он протягивает руку и наталкивается на голову, Викарьос с трудом переворачивается на доске, Брюне слышит его дыхание, потом — тишина. Туфля царапает по его рукаву, он ловит ее и тихо опускает на проволоку, Ви-карьос спрыгивает на землю, их пронзает молния радости, свободны! В эту минуту с верха сторожевой вышки их по-ражает молния, они, не понимая, щурятся, дорога бела от солнца посреди круга темноты, лужи сверкают, как брил-лианты. Брюне хватает Викарьоса за плечо и увлекает за собой, они бегут, вокруг свистят пули, в них стреляют с вышки и из сторожевой будки. Из сторожевой будки: там кого-то спрятали, нас выдали. Брюне бежит, дорога ши-рока, как море, их четко видно, это ужасно, вокруг свистят пули. Вдруг Викарьос становится каким-то вялым и осе-дает, Брюне поднимает его, тот снова падает, Брюне тол-кает и тянет его: вот и лес со всем, что остается от ночи, он бросает его между деревьями, падает на спину, они ка-тятся по снегу, Викарьос вопит.
— Замолчи, — шепчет Брюне.
— Ты мне делаешь больно! — вопит Викарьос.
Они катятся по склону, Викарьос стонет, Брюне не вы-пускает его, его душит гнев, нас выдали. Наверху орут и стреляют. Они катятся, Брюне ударяется головой о какую-то стену, его глаза готовы выскочить из орбит, но сейчас не время терять сознание, он делает отчаянное усилие над собой, его пальцы скребут снег, Брюне выпрямляется. Он ударился головой о корень, теперь он зажат между ство-лом дерева и телом Викарьоса, он тихо шевелится, его рука хватает Викарьоса за плечо, тот с ненавистью кричит:
— Беги!
Брюне становится на колени.
Он ударился головой о корень, теперь он зажат между ство-лом дерева и телом Викарьоса, он тихо шевелится, его рука хватает Викарьоса за плечо, тот с ненавистью кричит:
— Беги!
Брюне становится на колени. Теперь он знает, что про-играл, но он пойдет до конца, он подсовывает руки под поясницу Викарьоса, он хочет его приподнять и понести на руках, Викарьос отталкивает его, Брюне пытается снова и снова, они вслепую борются, вдруг Викарьоса вырывает ему на руки, Брюне невольно выпускает его, тот падает. Наверху бал фей: стволы деревьев пляшут в световом оре-оле. Брюне приближает лицо к лицу Викарьоса.
— Викарьос! — умоляюще говорит он.
— Беги! — хрипит Викарьос. — Все это по вашей вине…
— Я не уйду, — говорит Брюне, — я бежал, чтобы быть с тобой.
— Все это только по вашей вине, — повторяет Вика-рьос.
— Господи, мы начнем все сначала! — заклинает его Брюне. — Я поговорю с руководством партии. Я…
Викарьос взвизгивает:
— Начать сначала! Ты что, не видишь — я умираю? Он делает над собой отчаянное усилие и с трудом до-бавляет:
— Меня убивает партия.
Его вырывает в снег, потом он снова падает и замолка-ет, Брюне садится, привлекает его к себе, нежно припод-нимает его голову и кладет ее на свое бедро. Куда он ра-нен? Он проводит рукой по его гражданскому пиджаку, по его гражданской рубашке, все промокло — от крови или от снега? Страх леденит его: он умрет у него на руках. Брюне лезет в карман и вынимает фонарик, наверху окли-кают, зовут, ему на это наплевать. Он нажимает на кнопку, из мрака возникает мертвенно-бледное лицо, Брюне смот-рит на него. Ему плевать на фрицев, плевать на Шале, пле-вать на партию, больше ничто не имеет значения, больше ничего не существует, кроме этого разъяренногог полного ненависти лица, с сомкнутыми веками. Он шепчет: лишь бы он не умер. Ио он знает, что Викарьос сейчас умрет; его отчаяние и ненависть постепенно поплывут вверх по течению этой растраченной жизни и предадут ее тлению до самого истока. Никакая победа не сможет стереть эту вершину страдания: да, его убила партия, даже если СССР победит, люди останутся одинокими. Брюне наклоняется, запускает руку в грязные волосы Викарьоса, он кричит, как будто еще может спасти его от этого ужаса, как будто два обреченных человека могут в последнюю минуту одо-леть свое одиночество:
