Он вкрадчиво потирал руки, лицо его излучало невин-ность; он потирал руки, он умывал руки, отрекаясь от этой войны, он в ней не участвовал, он даже ее не прожил; он дулся десять месяцев, отказываясь видеть, говорить, чув-ствовать, протестуя против приказов тем, что выполнял их с маниакальным рвением, рассеянный, нервный, напыщен-ный, бездушный. Теперь он был сполна вознагражден за все. У него были чистые руки, и его предсказания сбы-лись: побежденными были другие, Пинетты, Любероны, Деларю и прочие. Но не он. Губы Пинетта дрожали.
— Так что? — прерывающимся голосом сказал он. — Все хорошо? Ты доволен?
— Кто, я?
— Ну что, получил свое поражение?
— Мое поражение? Скажешь тоже, оно такое же твое, как и мое.
— Ты надеялся на него: оно твое. Мы же на него не надеялись и не хотим тебя его лишать.
Пьерне улыбнулся улыбкой непонятого человека.
— Кто тебе сказал, что я на него надеялся? — терпеливо спросил он.
— Ты сам и сказал — только что.
— Я сказал, что я его предвидел. Предвидеть и надеять-ся — две разные вещи, разве не так?
Пинетт, не отвечая, смотрел на него, все его лицо осе-ло, губы вытянулись трубочкой; он вращал большими кра-сивыми зачарованными глазами. Пьерне продолжал защи-щаться:
— А зачем мне на него надеяться? Докажи! Может, я из пятой колонны?
— Ты пацифист, — выдавил из себя Пинетт.
— Ну и что?
— Это одно и то же.
Пьерне пожал плечами и изнеможенно развел руками. Шарло подбежал к Пинетту и обнял его за шею.
— Не ссорьтесь, — благодушно сказал он. — К чему спорить? Мы проиграли, это не наша вина, никто не дол-жен ни в чем себя упрекать. Это общее несчастье, вот и все.
У Лонжена появилась улыбка дипломата:
— Разве это несчастье?
— Да! — примирительно сказал Шарло. — Нужно быть справедливым: это несчастье. Большое несчастье. Но как ни верти, я говорю себе: каждому свой черед. Последний раз выиграли мы, на сей раз они, в следующий раз снова будем мы.
— Следующего раза не будет, — сказал Лонжен.
Он поднял палец и с саркастическим видом добавил:
— Мы воевали последнюю из последних войн, вот ис-тина.
— Следующего раза не будет, — сказал Лонжен.
Он поднял палец и с саркастическим видом добавил:
— Мы воевали последнюю из последних войн, вот ис-тина. Победителям или побежденным, ребяткам сорокового года удалось то, что не удалось их папашам. Покончено с нациями. Покончено с войнами. Сегодня на коленях мы; завтра будут англичане, немцы захватят все, везде устано-вят свой порядок — и вперед к Соединенным Штатам Ев-ропы.
— Соединенные Штаты Моей Задницы, — сказал Пи-нетт. — Все станут холуями Гитлера.
— Гитлера? А что такое Гитлер? — высокомерно спро-сил Лонжен. — Естественно, он был нужен. Как придут к согласию страны, если их оставить свободными? Они ведь как люди — каждый тянет в свою сторону. Но кто будет говорить о твоем Гитлере через сто лет? К тому времени он сдохнет, а с ним и нацизм.
— Мать твою! — крикнул Пинетт. — А кто их проживет, эти сто лет?!
Лонжен был явно возмущен:
— Нельзя так думать, дуралей — нужно смотреть немно-го дальше кончика своего носа: следует думать и о после-завтрашней Европе.
— А эта послезавтрашняя Европа даст мне пожрать? Лонжен умиротворяюще поднял руку и помахал ею на
солнце.
— Хватит! — сказал он. — Хватит! Ловкачи выпутаются всегда.
Пастырская рука опустилась и погладила вьющиеся во-лосы Шарло:
— Ты думаешь иначе?
— Я, — спзал Шарло, — думаю, что раз уж пришли к перемирию, надо подписать его побыстрее: меньше уби-тых, да и фрицы не успеют остервенеть.
Матье смотрел на него с недоумением. Все! Все мгно-венно переменились: Шварц стал другим, Ниппер уцепил-ся за дрему, Пинетт спасался яростью, Пьерне — невин-ностью, Люберон под сурдинку жрал, затыкал все свои дырки жратвой; Лонжен ушел в иные времена. Каждый из них поспешно выработал себе позицию, которая позволя-ла ему жить. Матье резко встал и громко сказал:
— Вы мне отвратительны!
Они посмотрели на него без удивления, жалко улыба-ясь: он был удивлен больше, чем они; фраза еще звучала в воздухе, а он дивился, как он мог ее произнести. Мгно-венье он колебался между смущением и гневом, затем вы-брал гнев: он повернулся к ним спиной, толкнул калитку и перешел через дорогу. Она была ослепительной и пус-той; Матье прыгнул в ежевику, которая вцепилась ему в обмотки, и спустился по склону перелеска до ручья. «Дерьмо!» — сказал он громко. Он посмотрел на ручей и повторил: «Дерьмо! Дерьмо!», сам не зная почему. В ста метрах от него, в полосках солнца, голый по пояс, солдат стирал свое белье, он там, он посвистывает, он месит эту влажную муку, он проиграл войну, и он этого не знает. Матье сел; ему было стыдно: «Кто дал мне право быть таким суровым? Они только что узнали, что разбиты, они выпутываются, как могут, потому что для них это внове. У меня же есть навык, но от этого я не стою больше. И по-мимо всего, я тоже выбрал бегство. И злость». Он услышал легкий хруст — Пинетт сел у края воды. Он улыбнулся Матье, Матье улыбнулся ему, и они долго молчали.
— Посмотри на того парня, — сказал Пинетт. — Он еще ничего не знает.
Солдат, согнувшись над водой, с прилежным упорст-вом стирал белье; реликтовый самолет урчал над ними. Солдат поднял голову и сквозь листву посмотрел на небо с рассмешившей их боязнью: эта маленькая сцена имела живописность исторического свидетельства.
— Скажем ему?
— Нет, — сказал Матье, — пусть не знает и дальше.
Они замолчали. Матье погрузил руку в воду и пошеве-лил пальцами. Его рука была бледной и серебристой, с го-лубым ореолом неба вокруг. На поверхность поднялись пузырьки. Травинка, принесенная соседним водоворотом, кружась, приклеилась к его запястью, подпрыгнула, снова приникла.
Травинка, принесенная соседним водоворотом, кружась, приклеилась к его запястью, подпрыгнула, снова приникла. Матье вынул руку.
— Жарко, — сказал он.
— Да, — согласился Пинетт. — Все время тянет спать.
— Ты хочешь спать?
— Нет, но постараюсь.
Он лег на спину, заложил руки за голову и закрыл глаза. Матье погрузил сухую ветку в ручей и пошевелил ею. Через некоторое время Пинетт открыл глаза.
— Черт!
Он встал и обеими руками начал ерошить волосы.
— Не могу уснуть.
— Почему?
— Я злюсь.
— В этом нет ничего дурного, — успокоил его Матье. — Это естественно.
— Когда я злюсь, — сказал Пинетт, — мне нужно по-драться, иначе я задыхаюсь.
Он с любопытством посмотрел на Матье:
— А ты не злишься?
— Конечно, злюсь.
Пинетт склонился над башмаками и стал их расшнуро-вывать.
— Я даже ни разу не выстрелил из винтовки, — с горе-чью произнес он.
Он снял носки, у него были по-детски маленькие неж-ные ступни, пересеченные полосками грязи.
— Приму-ка я ножную ванну.
Он смочил правую ступню, взял ее в руку и начал те-реть. Грязь сходила шариками. Вдруг он снизу посмотрел на Матье.
— Они нас найдут, да? Матье кивнул.
— И уведут к себе?
— Скорее всего.
Пинетт яростно растирал ногу.
— Без этого перемирия меня так легко не одолели бы.
— Что бы ты сделал?
— Я бы им показал!
— Какой бычок! — усмехнулся Матье.
Они улыбнулись друг другу, но Пинетт вдруг помрач-нел, и в его глазах мелькнуло недоверие.
— Ты сказал, что мы тебе отвратительны.
— Я не имел в виду тебя.
— Ты имел в виду всех. Матье все еще улыбался.
