— Все хорошо, — сказал он. — Просто я трушу!
Она с трудом встала, поймала его за чуб и подняла ему голову.
— Посмотри на меня. Что еще не так? Борис отвел глаза.
— Ты ведешь себя странно.
— Почему странно?
— Ты совсем не рассердилась, узнав, что я уезжаю. И это меня шокирует.
— И это тебя шокирует? — повторила Лола. — И это тебя шокирует?
Она расхохоталась.
6 ЧАСОВ УТРА
Матье заворчал, сел и почесал голову. Пел петух, со-лнце было теплым и радушным, но стояло еще низко.
— Хорошая погода, — сказал Матье.
Никто не ответил: все они стояли на коленях у парапе-та. Матье посмотрел на часы и увидел, что уже шесть; до него доносился отдаленный монотонный гул.
Матье посмотрел на часы и увидел, что уже шесть; до него доносился отдаленный монотонный гул. Он опустил-ся на четвереньки и подполз к товарищам.
— Что это? Самолет?
— Нет, это они. Моторизованная пехота. Матье приподнялся над их плечами.
— Осторожней! — предупредил Клапо. — Не высовы-вайся: у них есть бинокли.
В двухстах метрах от первых домов дорога отклонялась на запад, затем исчезала за поросшим травой пригорком, затем снова возникала между высокими строениями му-комольни, прикрывавшими ее, а затем шла к северо-запа-ду и наискось приближалась к деревне. Матье увидел ма-шины, но так далеко, что они казались неподвижными, он подумал: «Это немцы!» и испугался. Странный страх, поч-ти мистический, подобие священного ужаса. Тысячи чу-жих глаз пожирали деревню. Глаза сверхчеловеков и насе-комых. Матье был охвачен ужасной и очевидной мыслью: «Они увидят мой труп».
— Они будут здесь через минуту, — помимо воли сказал он.
Никто ему не ответил. Через некоторое время Дандье проговорил тяжело и медлительно:
— Мы долго не продержимся.
— Назад! — приказал Клапо.
Они отступили на несколько шагов, и все четверо сели на тюфяк. Шассерьо и Дандье, одинаковые, как близне-цы, и Пинетт, уже похожий на них: у всех был одинаковый землистый цвет лица и одинаковые ласковые пустые глаза. «Наверно, у меня такие же ланьи глаза», — подумал Ма-тье. Клапо присел на пятки; он говорил им через плечо:
— Фрицы остановятся у въезда в деревню, сейчас они пошлют на разведку мотоциклистов. Ни в коем случае не стреляйте в них.
Шассерьо зевнул; та же зевота, мягкая, как рвота, при-открыла рот Матье. Он попытался избавиться от ужаса, раззадорить себя злостью, он сказал себе: «Мы бойцы, черт побери! Мы не жертвы!» Но это была ненастоящая злость. Он снова зевнул. Шассерьо с симпатией посмотрел на него.
— Начинать всегда трудно, — сказал он. — Потом, сам увидишь, пойдет получше.
Клапо повернулся и присел на корточки напротив них.
— Будет только один приказ, — сказал он им, — защи-щать школу и мэрию; нельзя допустить, чтобы они туда приблизились. Сигнал подадут наши товарищи снизу, и как только они начнут стрелять, палите, не дожидаясь приказа. И запомните: пока они смогут сражаться, мы бу-дем играть только роль прикрытия.
Они смотрели на него внимательно и послушно.
— А потом? — спросил Пинетт. Клапо пожал плечами:
— Потом…
— Вряд ли они долго продержатся, — сказал Дандье.
— Нельзя знать заранее. Возможно, у них есть неболь-шая пехотная пушка; нужно не дать им установить ее. Бу-дет трудно, но если все получится, им тоже будет туго, по-тому что дорога и площадь образуют угол.
Он снова стал на колени и дополз до парапета. Спря-тавшись за столб, он наблюдал за деревней.
— Дандье! -Что?
— Иди сюда.
Не оборачиваясь, он объяснил:
— Мы с тобой берем их в лоб. Шассерьо станет справа, а Деларю слева. На случай, если они попытаются нас обой-ти, Пинетт станет с другой стороны.
Шассерьо подтащил тюфяк к парапету; Матье стал ко-ленями на одеяло. Пинетт разъярился:
— Почему я должен поворачиваться к этим говнюкам спиной?!
— Не ной, — сказал Шассерьо. — А вот мне солнце будет светить прямо в рыло.
Распластавшись у своего столба, Матье лежал лицом к мэрии; слегка наклоняясь направо, он хорошо видел до-рогу. Площадь была зловещей ямой теней, ловушкой; ему было тяжело на нее смотреть. В каштанах пели птицы.
— Осторожно!
Матье затаил дыхание: два черных мотоциклиста в кас-ках въезжали на улицу, два сверхъестественных всадника. Напрасно Матье пытался различить их лица: у них не бы-ло лиц.
Напрасно Матье пытался различить их лица: у них не бы-ло лиц. Две тонкие талии, четыре параллельных длинных бедра, пара круглых обтекаемых голов без ртов и глаз. Они передвигались механическими рывками, с негибким бла-городством кукол на шарнирах, приближаясь к цифербла-ту старых башенных часов в ожидании своего часа. И час вот-вот настанет.
— Не стрелять!
Мотоциклисты, треща моторами, объехали земляную пло-щадку. Ничто не зашевелилось, кроме стайки взлетевших воробьев: это иллюзорное место притворялось мертвым. Матье завороженно думал: «Это немцы». Они прогарцева-ли перед мэрией, проехали прямо под Матье, который ви-дел, как подрагивают на рулях их массивные кожаные лапы, и въехали на главную улицу. Через некоторое время они снова появились, очень прямые, как бы привинчен-ные к тряским седлам, и на полном газу помчались по до-роге, по которой только что приехали. Матье был доволен, что Клапо запретил стрелять: они казались ему неуязви-мыми. Птицы, еще немного попорхав, спрятались в лист-ве. Клапо сказал:
— Это к нам.
Заскрежетали тормоза, хлопнули дверцы, и Матье услы-шал голоса и шаги; он впал в омерзение, которое похо-дило на сон, его так и тянуло закрыть глаза. Он смотрел на дорогу сквозь полузакрытые веки и чувствовал себя почти умиротворенным. Если мы спустимся, бросив вин-товки, они нас окружат и, может быть, скажут: «Француз-ские друзья, война закончена». Шаги приближались, они нам ничего не сделали, они и не думают о нас, они нам не желают зла. Он совсем закрыл глаза: ненависть сейчас брызнет до неба. Они увидят мой труп, они будут пинать его ногами. Он не боялся умереть, он боялся ненависти.
Готово! В ушах сильно хлопнуло, он открыл глаза: ули-ца была пуста и молчалива; он попытался убедить себя, что ему снится сон. Никто не стрелял, никто…
— Сукины сыны! — прошептал Клапо. Матье вздрогнул:
— Какие сукины сыны?
— Те, из мэрии. Они слишком рано выстрелили. Долж-но быть, со страху, иначе они бы их пропустили.
Взгляд Матье с трудом поднялся вдоль шоссе, скольз-нул по мостовой, по пучкам травы между булыжниками, вплоть до угла улицы. Никого. Тишина; деревня в августе, все люди в поле. Но он знал, что по другую сторону этих стен замышляют его смерть; они жаждут причинить нам как можно больше ала. Он снова погрузился в доброту: он любил всех — французов, немцев, Гитлера. В вязком полу-сне он услышал крики, сопровождаемые сильным взры-вом и грохотом стекол, потом снова хлопки выстрелов. Он стиснул пальцы на винтовке, чтобы не выронить ее из рук.
— Слишком рано гранату, — сквозь зубы сказал Клапо.
Теперь хлопало без остановки; фрицы стали стрелять вовсю; взорвались еще две гранаты. «Если бы это могло остановиться хоть на минуту, чтобы я овладел собой». Но вокруг стреляло, хлопало, взрывалось все пуще; в его го-лове все быстрее и быстрее крутилось зубчатое колесо: каж-дый зубец был выстрелом. «Боже мой! Неужели, ко всему, я еще и трус?» Он обернулся и посмотрел на своих това-рищей: сидя на корточках, на пятках, бледные, с глазами суровыми и горящими, Клапо и Дандье наблюдали. Пинетт повернулся спиной, шея его была напряжена; его трясло, то ли от пляски святого Витта, то ли от безудержного смеха: его плечи подпрыгивали. Матье укрылся за столбом и осторожно наклонился. Ему удалось не закрыть глаза, но он не мог принудить себя повернуть голову в сторону мэрии; он смотрел на пустынный и спокойный юг, он мысленно бежал к Марселю, к морю. Прогремел еще один взрыв, что-то сухо скатывалось вниз по черепицам коло-кольни. Матье вытаращил глаза, но дорога внизу мчалась во весь опор, предметы бежали, скользили, перемешивались, удалялись, это был сон, невидимая могила углублялась и притягивала его, это был сон, огненная дорога вращалась, вращалась, как колесико продавцов вафельных трубочек, он намеревался проснуться в своей постели, когда заметил жабу, которая ползла к мэрии.
С минуту Матье безразлич-но смотрел на распластанное животное, потом жаба пре-вратилась в человека. Матье чрезвычайно четко видел две складки на бритом затылке, зеленый китель, ремень, мяг-кие черные сапоги. «Должно быть, он пробрался полями и теперь ползет к мэрии, чтобы бросить гранату». Немец полз на локтях и коленях, правой поднятой рукой он сжи-мал палку с металлическим цилиндром в форме котелка на конце. «Но, — сказал Матье, — но, но…»; дорога пере-стала течь, колесо остановилось, Матье рывком вскочил, вскинул винтовку, глаза его затвердели: прочно стоя в ми-ре сильных, он держал врага на мушке и спокойно целил-ся ему в поясницу. На лице у него промелькнула едва за-метная ухмылка превосходства: знаменитая немецкая ар-мия, армия сверхлюдей, армия саранчи была этим жалким типом, трогательным в своей неправоте, он все больше увязал в своем невежестве и суетился с комичным усердием ребенка. Матье не спешил, он с любопытством разгляды-вал свою жертву, у него для этого было достаточно време-ни: немецкая армия уязвима. Он выстрелил, немец стран-но прыгнул на живот, вытянув вперед руки: у него был вид человека, который учится плавать. Увлекшись, Матье вы-стрелил еще, и бедный малый, сделав два или три плава-тельных движения, выпустил из рук гранату, которая, не взорвавшись, покатилась по шоссе, Теперь немец вел себя смирно, безвредный и смехотворный, околевший. «Я его успокоил, — вполголоса сказал Матье, — я его успокоил». Он глядел на мертвого и думал: «Они такие же, как все!» И он почувствовал прилив мужества.
На его плечо легла чья-то рука: Клапо пришел посмот-реть на работу любителя. Он, покачивая головой, рассмат-ривал околевшее животное, потом обернулся:
