Загудели хлопцы, потемнели лицами. Перегнул патлатый с чоботами! А вот насчет земли…
— А так: побьем кадетов — и в каждой волости народную власть устроим. Земли у Мацапур и прочих богатеев отрежем и себе возьмем!
Неуютно почувствовал себя пан Загаржецкий. Как бы не вспомнили панове черкасы, сколько за ним сотенных грунтов записано. За ним, да за паном Енохой покойным. Да и у есаула кой-чего имеется.
— А чего, универсал вышел — землю делить?
Поморщился сотник. Началось! Ну кто же тебя, Свербигуз, за язык твой тянул? Или засвербило?
— Вот! — радостно усмехнулся патлатый, грамоту из-за пазухи выхватил. Выхватил, расправил.
— Не универсал, товарищи, а декрет. Декрет о земле. Читаю! Слушайте, товарищи! «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно и навсегда…»
Понял сотник — плохи дела.
* * *
— Так ведь доброе дело те хлопцы затеяли, пан сотник!
— И гетьман Зиновий с того начинал. Как же нам им не помочь?
Обступили, глаза прячут. Прячут — но свое гнут.
— А победят под тем Катеринославом богатеи, а после и к нам доберутся. Побьют по одному!
Молчал сотник, слушал. Ему бы о присяге хлопцам напомнить, о клятве, что они давали — Мацапуру-изверга извести. И Яринка…
Но — молчал. Об Окне помнил. И о дороге бесконечной, что над пропастью черной протянулась.
— А потом мы все разом с Мацапурой управимся! Зброя-то у тех хлопцев — загляденье!
— А бонбы какие!
Покачал головой пан Логин. Все-то тебе, Гром, бонбы да мины!
— И земля опять же…
И снова промолчал сотник. Промолчал, оглянулся. Стоят заброды клятые в сторонке, вроде как мешать не хотят. Посреди Шиш-Кныш, отаман мышиный, рядом — патлатый горлопан, а с ним… Юдка! Ах ты, сволочь!
— Ведь мы все понимаем. Надобно того Мацапуру на палю набить. И панну Ярину выручить, опять же… Оно конечно, пан сотник, известное дело, да только тут, почитай, судьба всего поспольства решается!
И ты, Бульбенко? Ох, не ожидал! А где же есаул, молчит чего? Поискал глазами пан Загаржецкий — вот он, стоит! Тоже глаза прячет.
Или боишься, Ондрий Микитич, что и до твоих грунтов доберутся?
— Мы же не разбойники, не гайдамаки какие, пане сотник! Как скажете, так и будет. Да только…
Обвел взглядом своих хлопцев Логин Загаржецкий. Может, и будет, может, и послушают его.
А может, и нет! Не зря глаза прячут. Не зря Зиновия-гетьмана поминают!
И Окно. Совсем рядом Окно! И второе, что в тот химерный Катеринослав ведет, тоже, говорят, совсем близко, полчаса всего ехать. А земля там, пусть не своя, но и не чужая.
А земля там, пусть не своя, но и не чужая. Стражи у Ворот опять же нет. Вот оно, спасение! Гаркнет он сейчас, махнет «ордынкой», уведет черкасов дальше — и прости-прощай белый свет! Что дороже ему — жизнь Яринкина или его хлопцы?
Трудно было даже во сне о таком думать. А наяву? И почудилось сотнику, что вновь стоит он перед желтоглазым филином-ампиратором. Дымится люлька, клубы сизые под потолком высоким тают. Веди, пан Загаржецкий, своих хлопцев на смерть! И дочка цела будет, и, глядишь, еще одну железку к ферязи привинтят, не поскупятся!
Эх, Яринка!
Сцепил зубы пан Логин. Глаза на миг закрыл.
Прости, дочка!
— Вот чего, панове черкасы, товарищи войсковые! Прежде чем решать будете, узнать вы должны. Тот шлях, на котором стоим — не шлях вовсе. И горы — не горы…
Юдка Душегубец
Вэй, ну и дела!
Эх, яблочко, куда ж ты катишься?
— Эй, морок! Здесь ты?
Здесь!
Или ростом выше стал? Или темнее? Да, набирает силы!
— Радуешься, Иегуда бен-Иосиф?
Не знаю, как я, а он уж точно не рад!
— Когда будешь уезжать с этими разбойниками, оставь медальон сотнику Логину. Мой сын не услышит меня из другого Сосуда.
— А если и сам пан Загаржецкий с теми разбойниками уедет? — усмехнулся я. — Слыхал ведь, что он черкасам своим говорил? Понял, наконец, что нет с Околицы пути к пану Мацапуре!
— Путь есть. Скоро будет нужное Окно. Ты бы мог сказать ему об этом.
Не было в его голосе надежды. Сообразил уже — не скажу. На миг мне даже жалко его стало.
— Они все могут сейчас уйти, каф-Малах. Уйти — и спастись. Я не могу помешать этому — да и не стану. Если это нарушение заклятия, то, считай, повезло тебе, а не мне.
Я оглянулся. Не спят черкасы, кружком собрались. В центре — Бульбенко, рядом с ним — Свербигуз. И пан Кныш тут же. Разговаривают!
Знаю, знаю, о чем! А около пана Логина всего-то и остались, что есаул да еще четверо. Негусто!
— Ты не нарушишь заклятия, бен-Иосиф. Не нарушишь, потому что не ты милуешь их. Но ты, кажется, доволен? Чем?
Доволен?
— Может быть, тем, каф-Малах, что есть Сосуд, где «жид» стало бранным словом. И что мне не придется больше убивать. Может быть.
— Ты разве не поедешь с ними?
Я усмехнулся. А славно было бы! Прямиком к пану Жаботинскому.
— Нет, каф-Малах, не поеду. Ты забыл о заклятии. Поеду — значит отпущу пана Логина. Страшное дело — быть Заклятым! И кроме того… Ты бы сам хотел очутиться в том Сосуде?
Подумал. Черной головой покачал.
— И я тоже. А мне, глупому жиду…
Внезапно я рассмеялся. Прав пан Харьковский, темный я еще. Как бишь он говорил? «Продукт кагально-раввинатного воспитания»?
Вот уж точно, продукт!
— Мне, глупому еврею, казалось, что я родился в слишком жестокий век. Вэй, да то, что я видел, это еще даже не цветочки!
…И верить не хочется. Десять миллионов на войне положить! Десять миллионов! А дымы ядовитые? А повозки крылатые, с которых бомбы бросают?
Но все-таки для них я не «пархатый жид», а «товарищ Уманский»!
— Так что сиди в своем медальоне, морок. Связало нас с тобою ниточкой.
Связало нас с тобою ниточкой. Прочной — не порвать!
* * *
— Значит, ты твердо решил, товарищ Уманский?
— Решил панове… товарищи. Решил. Остаюсь.
Переглянулись. Пан Кныш на пана Харьковского поглядел. Тот — на лохматого в шляпе.
— Ну тогда будет тебе, товарищ Уманский, другое задание…
Логин Загаржецкий, сотник валковский
Тайно ушли — пока спал. И ведь не хотел спать, горелкой той мутной глаза протирал, а все равно — сморило. А как открыл глаза…
Эх, лучше бы и не открывал!
— Так что четверо нас, пане сотнику. Вы, да я, да Гром с Забрехой.
— Вижу, Ондрий, вижу…
Ушли!
И хоть сам отпустил, сам путь указал, а все равно — тошно. Выходит, перевелись черкасы. Как ни крути, а бросили! И его, и хлопцев. И где? Посреди Бездны клятой!
— Чортопхайку нам оставили. С кулеметом. Она у них тачанкой зовется.
— То пусть зовется…
Даже на кулемет глядеть не стал. Добре, конечно, что махинию эту подарили. Самая сладость из такой Мацапуре — да промеж глаз. И тачанка добрая: ход легкий, и ехать, ежели не врут, мягко. А все одно…
— А что же вы, хлопцы? Или не захотели землю панскую делить?
Сказал — и пожалел тут же. Ведь не бросили — остались!
— Да чего уж там, пан Логин! Вместе жили, вместе и помирать будем.
Невесело, видать, пану есаулу. И Забреха хмурится. Один Гром рад. Эге, да у него никак бонбы новые! Ишь, весь кушак обвесил!
— Так что четверо нас, пане сотник, — вздохнул Шмалько-есаул. — Четверо — да вот…
Повернулся сотник — и рот раскрыл.
— Или не ожидали, пан Загаржецкий?
Юдка?
Юдка!
— Ах ты, жид проклятый!…
— Еврей.
Аж поперхнулся сотник. И не от слова — от взгляда. Плохо смотрел Иегуда бен-Иосиф.
— Еврей, пан Загаржецкий. Отныне и довеку. Хоть и недолго осталось.
