— Скоро?!
В сердце вновь вспыхнула надежда. Значит, еще не поздно!
Он понимает, уголки тонких губ еле заметно дергаются.
— Скоро… Но не так, как тебе нужно. Я не успею.
— Скоро… Но не так, как тебе нужно. Я не успею.
И снова поддалась ледяная трясина, и снова его теплая рука удержала, не дала провалиться в бездонную топь. Ярина подняла взгляд к равнодушным звездам. Все? Но как же! Ведь Денница обещал! Обещал!
— Я смогу помочь, если… Если тот, кто мною станет, вспомнит одну очень важную вещь. Он быстро учится, но времени мало.
Девушка кивнула, и тут же в глаза ударил серебряный свет Месяца. Володимир недобро скалился, словно чуя смерть.
— Помочь нужно не только тебе. Многим. Очень многим!
Почему-то вспомнились слова прокурора Иллу. Значит, правда? Выходит, этому миру и в самом деле грозит страшное!…
— Денница! Сегодня мне сказали… Пан державный прокурор Иллу…
И снова его лицо хмурится, недобро блестят глаза.
— Знаю! Не верь им, Несущая Мир! Князь Сагор меньше всего думает о своих посполитых. Он страшнее Мацапуры — и сильнее. Если б я мог…
Он замолчал, а Ярине не захотелось переспрашивать.
Небо.
Звезды.
Его рука…
Пусть это сон, пусть скоро все исчезнет, развеется морозной дымкой, но пока они вместе, и послушный воздух легко несет их в черную высь, и легкий ветерок ерошит волосы…
* * *
— Эта?
— Эта!
Свет факелов — в лицо. Бородатые рожи склонились, дышат перегаром.
— Тощая, сучка! Костистая!
— Ничего, щас помягчает!
Еще ничего не понимая, но чуя беду, Ярина дернулась, резко взмахнула скованными руками…
— Ишь, брыкается!
Удар — острым носком сапога по лицу. Во рту хрустнуло, хлынула соленая кровь.
— Но тока чтоб жива осталась! Ясно?
— Останется! Всю жизнь помнить будет!
Руки вздернули вверх, заскрипела ржавая цепь, цепляясь за крюк. Ярина извернулась, ударила ногой — не глядя, наугад. Попала! Громкий крик, непонятая ругань — невидимый толмач, и тот промолчал. Девушка попыталась отодвинуться к стене, ударить снова…
— Ах, ты гадюка!
На этот раз били втроем — сапогами, куда придется. Наконец, хекая, отступили, кто-то плюнул — липкая слюна поползла по щеке.
— А может, придушим, а?
— Ты че? Сказано — чтоб запомнила! Запомнила, понял?
Потная волосатая ладонь протянулась, резко рванула ворот плахты. Крепкая ткань, трещала, не поддавалась, больно впиваясь в шею. Ярина попыталась двинуться, но боль сковала, прижала к грязной соломе.
— Чур, я первый! Ну чего, сучонка? Раздвигай ножки!
Что-то тяжелое, пыхтящее, воняющее тухлым луком, навалилось сверху, завозилось, потная ладонь легла на грудь, скользнула по бедру, ногти врезались в кожу…
Хотелось закрыть глаза, но даже на это уже не было сил.
Чортов ублюдок, младший сын вдовы Киричихи
Я знаю, как меня зовут!
Знаю!
Знаю, знаю, знаю!
Логин Загаржецкий, сотник валковский
— Хлопцы-ы! За мной! Рубай! Як капусту! Впере-од!
И диво дивное — разом сгинуло все: страх, сомнения, майским червяком точившие сердце.
Пекло ли, Рай, кочерга или галушки с медом…
Вперед!
Добрый конь не первый год под седлом — сразу понял, ударил копытами в затоптанный хрупкий снег.
Впере-е-од!
Эх, куме, не журись, туды-сюды повернись!
Турецкие гарматы, ощетинившиеся багинетами французские каре, немецкие шанцы — все сметали, всех в землю втаптывали. В землю, в горячий песок, в болотную жижу, в окровавленный снег. Верная шабля-«ордынка», в горячем бою взятая, прикипела к ладони. Хороша «ордынка», всем хороша, вернее жены, святее иконы!
Эх, бога-душу, крест животворящий, параскева-пятница и всех янголов собор!
Вперед!
…И уже поганая шибеница позади, и столбы, и веревка без петли, и кони храпят, близкий бой чуя, а ворога все нет, только снег сгинул, да близкий лес пропал, и небо…
Эх, не время на небо глаза пялить, не время!
Вперед!
Не выдержал — оглянулся.
Хлопцы? Как они?!
Оглянулся — хмыкнул в седые усы.
Молодцы хлопцы!
Все здесь — лавой, пики вперед, шабли наготове. Шмалько, греховодник старый, как водится, одесную, ноздря в ноздрю, редкие зубы довольно щерит, потеху чуя, за ним — Нагнибеда с ятаганом турецким, а там и Свербигуз, и Забреха, и Нечитайло. У Петра Енохи в руке фитиль дымится, гаковница вперед смотрит. Ахнет — добре будет! Дмитро Гром изловчился — гранату немецкую достал, и тоже фитиль приготовил — в зубах держит.
Остальные…
И остальные — молодцы!
— Сотник! Пане сотник!
Голос есаула заставил дрогнуть, обернуться…
Что же ты головой крутил, старый дурень, лысая башка!
Стена!
…От земли до неба, со всех сторон — неровная, клубящаяся, горящая дивным розовым огнем…
Эх-ма, вражины! Когда ж успели?
— То еще только туман, пан сотник! Вперед!
В голосе Юдки, колдуна проклятого, тревога. Небольшая — на самом донышке. И тут только сообразил сотник, что пристроился заризяка-жид ошую, из-за левого плеча советы подает.
Знаем, знаем, кому за левым плечом место! Шаблей бы христопродавца! Или просто перекреститься! Жаль, времени нет!
— Вперед, хлопцы! Впере-од!
И снова не сдержался — махнул «ордынкой». По стене, по розовой дымящейся мути, по бесовскому наваждению. Даже ветер не просвистел, только холод по руке.
— Пусть на рысь перейдут, пане сотник. Ехать долго, заморим коней!
Не терпел советчиков сотник Логин. Вообще не терпел, а особливо в бою. А еще если из-за левого плеча!
Ах ты, жидяра клятый!
Холодно глядели глаза Иегуды бен-Иосифа. И от того взгляда опустилась рука с верной «ордынкой».
— Гей! Хлопцы! Рысью! Размашистой да не раскидистой! Шабли не прятать, пики вперед, фитили зажечь!
Выдохнул, обернулся.
Туман!
Розовый, густой, горло терпким духом забивает. В десяти шагах — ничего не видать. И в пяти не видать…
— Юдка, собачий ты сын, верно ли едем?
— Пока — да, безмозглый лысый хазер!
Скрипнул зубами сотник Логин. Стерпел. Видать, чует смерть поганый колдун, оттого и язык свой мерзкий распускает.
Верно чует! Вот только туман позади оставят, на битый шлях конские копыта вынесут — тут и аминь жиду.
— Спрячь шаблю, пан сотник!
Зарычал Логин, но снова стерпел. Понял вдруг — неспроста Юдка такие советы дает. И вправду — туман словно густеть начал. Густеть, дышать гарью, рассыпаться колючими искрами…
— Хлопцы! Прячь шабли, фитили гаси! Да скорее, богу в душу! Шибче!
Еле успел. Полыхнула «ордынка» красным огнем, дохнула жаром. Думал — задымятся ножны, ан нет — холодны остались.
— Юдка, чортов ты сын! Чего ж это такое?
— Огонь, пане сотник. Пока еще — только огонь. Можно ехать.
Твердо ответил Иегуда бен-Иосиф, но тревога плескалась в его голосе. Уже не на дне — под самый венчик подступила.
Сзади завопили — чья-то шабля, горя белым жаром, нырнула под конские копыта. Не упала — сгинула, словно сквозь землю провалилась.
Сквозь землю?
Только сейчас сообразил сотник, что давно уже не слышит стука копыт. Ни стука, ни скрипа, ни шелеста.
У-у, вражья сила!
Отдернул сотник Логин пальцы от крыжа — от греха подальше, сплюнул — и понял вдруг, что бой этот уже почти что проигран. Просто задумано! Вначале — под клятую шибеницу пропустить, преграды не чиня, после — туманом окутать, чтоб с дороги сбить да уверенности убавить, потом — зборю верную огнем зажечь.
А после? Кто Яринке поможет, кто ее из бездны неведомой вызволит?
И кто простит его, сотника валковского, за то, что луших хлопцев не пожалел?! Эх-ма, не простят!
