О Господи… бывает же такое!…
Не думается. Не вспоминается.
Пытка.
* * *
Перед рассветом он с трудом поднялся, разминая затекшие мышцы. Надо было отойти по нужде; Ярина Логиновна тоже проснулась, но подниматься не стала. Лежала, свернувшись калачиком, не открывая глаз.
Гринь вернулся. Лег теперь уже в сторонке. От утренней сырости пробирал озноб. А может, и не только от сырости. Страх? Стыд?
Поднялся, раздул угли, подбросил хворосту в остывший костер. Занялось ровно и весело, чумак погрелся, потом снова лег.
Сотникова выждала время и поднялась тоже. Подобрала свою палку; Гринь сделал вид, что спит. Все равно Ярина не примет помощи, хотя ходить с костылем по оврагу и неудобно, и опасно. Чего ходить-то, присела бы у костра в двух шагах, но нет — побрела куда-то в сторону, поковыляла…
— Ай! Ай-яй!
Гриня бросило в пот. Сразу вспомнилось озерное страшило, и те рожи, что корчили поселяне, и…
— Ярина!
Тишина. Внизу, вдоль оврага, шорох — будто удаляется по хрустким листьям толстая поворотливая змея.
— Ярина… Логиновна!
В темноте он едва не сшиб ее с ног.
— Тихо, чумак. Вот… на земле лежит.
Гринь наклонился пощупать — и еле удержался, чтобы не вскрикнуть. Палец натолкнулся на шип — хорошо, щупал осторожно, а то и вовсе руку нанизал бы.
— Один удрал, а этот… свернулся. Еж это, чумак… а я думала — чорт!
Плечо сотниковой вздрагивало. Волной накатила нежность — обнять, удержать, привлечь. Гринь через силу удержался — а вдруг оттолкнет?
Глаза тем временем привыкли к темноте.
Гринь через силу удержался — а вдруг оттолкнет?
Глаза тем временем привыкли к темноте. В палой листве лежал клубок размером с тыкву, не приведи Господь наскочить на такое босиком!…
— Давай, — сотникова начальственно толкнула ежа своей палкой. Еж едва не скатился вслед за товарищем — но палка не позволила. Гринь наощупь вернулся к костру, подобрал рогатину, вдвоем с Яриной они выкатили ежа на светлое место.
— Чумак… да он ведь железный!
Тускло поблескивал металл на растопыренных иглах. Ни дать ни взять, ножи. Стилеты.
— Надергать да снести к кузнецу, — кровожадно предложила Ярина. — Пусть шаблю выкует. А был бы такой здоровый еж — подумай, чумак! — так и кузнеца не надо. Выдернули бы по иголке… Пан Рио рассказывал… Да, пан Рио! Что в их краях водятся железные ежи ростом с лошадь!
Говорила, говорила, говорила. Избегала смотреть на Гриня; кстати подвернулся ежик, и переполох случился вовремя. Может быть, гоноровой сотниковой удастся убедить себя, что ничего между ними и не было. Приснилось, привиделось…
— С лошадь, говорите? — бормотал он, не особо задумываясь. — Вот чудище!
Девушка содрогнулась. Пальцы ее больно сжались на Гриневом плече.
Он обернулся вслед за ее взглядом.
Из темноты смотрели глаза. Зеленые, горящие; выше, чем волчьи, но много ниже человеческого роста. Мигнули. Еще…
— Отче наш, — хрипло сказал Гринь. — Иже еси…
Глаза мигнули снова.
— Чего тебе? — грубо спросила Ярина, обращаясь к мороку. — Хлеба? Иди своей дорогой! Нет у нас ничего!
Зеленый блеск. Гринь понял, что попеременно крестит себя и морок, но мороку от этого ничего не делается — как зыркал, так и зыркает.
— Иди, иди, — повторила Ярина совсем спокойно, даже чуть сварливо. — Сейчас вот пистолю достану… добрая у меня… пистоля…
То ли морок не поверил вранью, то ли не боялся пистолей.
— Да сгинь, проклятущее! — завизжала Ярина так, что у Гриня уши заложило.
И запустила в темноту своей палкой.
Чортов ублюдок, младший сын вдовы Киричихи
Мне снится батька. Он прилетает. Он золотая пчелка, он меня не укусит.
Я говорю ему: батька, забери меня к себе.
Тонкие пленочки дрожат. Я протягиваю руку и достаю что-то. Не знаю, что это такое. Бросаю. Оно горит. Оно жжется. Я убегаю.
Батька, забери меня к себе!
Он говорит: скоро заберу.
Чумак Гринь, старший сын вдовы Киричихи
Краденого жеребчика Гринь назвал Вороньком. В Гонтовом Яре половина коней были Вороньки, сам Гринь когда-то пас Воронька, он-то, в отличие от стервы-Рыжей, был и спокойным, и покладистым.
Сотникова свою кобылу никак не называла. Ехать без седла было чистой пыткой; Ярина Логиновна садилась попеременно то на кобылу, то на Воронька, а Гринь шел пешком, привычно, бездумно, иногда казалось, оглянись — и увидишь сонных волов, дядьку Пацюка, знакомые хлопцы глянут из-под широченных соломенных шляп…
Оглядывался — и видел тонкую девушку с болезненным лицом, и страшнее всего, казалось, встретиться с ней взглядом.
Ехали пустошью. С тех пор, как переночевали в овражке и столкнулись с неведомой зеленоглазой тварью — с тех самых пор селений по пути не попадалось. И добро бы солончак, пески какие-нибудь — нет, тучная плодородная земля, и ручейки встречаются, и рощицы, а людей нет.
Дорога совсем заросла, и тем яснее виднеются на ней следы подкованных копыт: пан Мацапура добыл-таки новую лошадь. Одну.
Спустя два дня Гринь впервые учуял запах дыма от чужого костра. В тот же вечер кобыла, освободившись, сбежала от новых хозяев.
— Скоро на закорках понесешь меня, чумак, — невесело предположила Ярина Логиновна.
За последние дни она еще больше отощала и погрустнела. Маялась, сама себя стыдилась, и когда Гринь пытался ее приласкать — отталкивала его руки.
— Нужда будет, так и на закорках понесу.
Устраиваясь на ночлег, оба всякий раз испытывали неловкость, и засыпая, долго не могли улечься…
Спустя еще два дня Гринь предпринял ночную вылазку.
Этот чужой костер горел не таясь. Памятуя науку дядьки Пацюка, Гринь подобрался с подветренной стороны, чтобы ни одна собака не почуяла.
Собак у костра не было.
Зато была ведьма, а эти хуже любой собаки.
Пан Станислав сидел к Гриню лицом. Зацный и моцный заметно спал с тела — исхудал, видать, в долгой дороге и на нежирных харчах. Моложе пан не сделался; кожа сухими складками висела на лбу и щеках, желтыми огоньками поблескивали стеклышки окуляр, когда, склонив голову, пан рисовал на земле остро отточенной палочкой:
— А это, гляди, домик… А это корова…
— Еще! Еще!
Гриня пробрал озноб.
Рядом с зацным и моцным сидел на заботливо подстеленной попонке мальчонка лет четырех, не меньше. Лохматые черные волосы до плеч, глазищи от переносицы до самых висков, безобразная, казалось бы, мордашка — но только с первого взгляда, потому что глазищи у дитяти живые и блестящие. И нету в них того особого цепенящего выражения, памятного по встрече перед корчмой; тогда мальчонкин батька, не сводя с Гриня таких вот длиннющих глаз, велел пасынку убираться прочь из собственной хаты.
Святый Боже, как он растет! Скоро с батьку своего вымахает, и ни Мацапуре с ним не справиться, ни тем более братцу родному.
Темная тень, сидевшая между Гринем и костром, пошевелилась. Гринь плотнее вжался в землю; вот чертовка встала, будто собираясь размять затекшую спину. Вот оглянулась как бы невзначай; Гринь на мгновение увидел ее лицо. Ноздри ходили ходуном, будто ведьма по кличке Сало принюхивалась…
Да так оно и было! Боже праведный, спаси и сохрани!
Ведьма села на место, к Гриню спиной, но чумаку казалось, что она глядит и затылком. Шарит в траве, выискивая его, Гриня, нимало не сомневаясь, что незваный надсмотрщик здесь и бежать ему некуда.
— Еще! Нарисуй смыслу!
