— Пошли, что ли?
Швырнул гусиное перо под ноги, сапогом растоптал.
Во всю глотку, срывая голос:
— Рубежей их клятых не топтали?! За мно-ой!
Шагнул, не оглядываясь.
Знал: идут.
В лазурь, в радугу, в ад кромешный, к Господу-Богу на казенный харч, все, кто остались, кто есть, кто были… Яринка-ясонька и Ярина Киричиха, разорванный пушкарь Гром с Забрехой-кулеметчиком, есаул верный с братьями-Енохами, живыми и мертвым, ведьма Сало да чумак-иуда, хлопцы из-под Катеринослава, турчонок катованный, чортячий сынок, княжич-трехлетка…
Идут.
В лазурь, в радугу, в ад кромешный, к Господу-Богу на казенный харч, все, кто остались, кто есть, кто были… Яринка-ясонька и Ярина Киричиха, разорванный пушкарь Гром с Забрехой-кулеметчиком, есаул верный с братьями-Енохами, живыми и мертвым, ведьма Сало да чумак-иуда, хлопцы из-под Катеринослава, турчонок катованный, чортячий сынок, княжич-трехлетка…
Идут.
ЭПИЛОГ НА ЗЕМЛЕ ПОД НЕБОМ
I
Мелкий летний дождь вслепую бродил по лугу. Пересыпал из горсти в горсть солнечные брызги, дробно стучал клюкой по траве; присвистывал в такт ошалевшим от простора иволгам.
Смеялся белозубо.
Швырялся каплями, не доставая — во все стороны, вдаль, туда, где невидимая отсюда, еще пятилась к небокраю радуга-дуга, выпускала из себя, из мешка рваного, проглоченное разноцветье жизни живой.
Деревья, дома, люди… смертная плоть, без которой и душа вроде как и не душа-то вовсе — пар один.
Пригреет солнышко жарче, глянешь искоса: где ты, дождь-слепец? был дождем, стал росой, был росой, стал паром, был паром, стал облаком… э-ге-гей, глупые, скоро вернусь!
Ждите!…
II
— Вымокла? — спросил Денница.
Он стоял, глядя в небо: высокий, легкий, в темно-лиловом плаще, найденном в замковых кладовых. Как тогда, на поле грез, перед лазурным стягом и воином с синими очами. Только всей лазури на этот раз было: омытая дождем высь.
«А в том сне небо серым было, — подумалось Ярине. — Дерюга, не небо… отстирать бы…»
— Ну и ладно, — согласился Денница, как если бы она ответила ему, ответила что-то важное, а не просто: вымокла или нет?
— Ты уже вырос? — спросила Ярина, прикусывая горькую былинку.
— Да. Вырос. Мне тринадцать недель, Несущая Мир. Значит, я большой. Полночь сгинула, и настал мой Самый Главный День. Только это неправда. Самый Главный — впереди… ждет…
Он помолчал. Присел рядом.
Край плаща набух росой, отяжелел.
— Спасибо тебе, Ирина Логиновна Загаржецка. Батькам нашим спасибо. Остальным — всем. Я ведь уж чуть было…
Денница нахмурил ясный, юношеский лоб.
— Чуть было не попросил.
— Ну и что? — само вырвалось.
— Ничего. Просто не вырасти мне тогда. Так бы и жил: большим, да маленьким.
Он поднял голову, глянул на возвышавшуюся над замком башню донжона.
III
Трое стояли там.
Рыжебородый мудрец, стройный воин и чудной бродяга.
Спорили о чем-то; руками размахивали. Казалось: вот сейчас взмахнут посильнее, и взмоют в ширь небесную, так и не прекратив спора.
А ведь взмоют…
Пойдут по облакам, лишь обернутся напоследок: ну что же вы? догоняйте!
IV
— Домой хочется, — Ярина легонько коснулась его плеча: гладкого, твердого. — В хате, небось, пылищи… за год не оттереть!
— Ототрем, — уверенно пообещал Денница. — И пыль выгоним, и полы вымоем. И раны вылечим.
Он замолчал, нахмурился.
Три поперечные морщины залегли в переносье.
Ярина знала: о брате думает. Чумак Гринь по сей час бился на пороге жизни и смерти, еще дышал, готовясь в каждую секунду сделать выбор: уйти или остаться.
«Помоги ему! пожалуйста! — Ярина шепнула это на самом рассвете, когда новый, взрослый Денница подсобил снести чумака в покои, а затем долго сидел над раненым, думая о своем. — Помоги! ты ведь можешь!»
— Могу, — ответил ей юноша, в чьих волосах горел невесть откуда взявшийся обруч из серебра. — Могу, Несущая Мир. Только нельзя. Надо, чтобы братик — сам… сам.
И добавил, больше себе, чем Ярине:
— Нельзя так. Нельзя спасать неправильно. Если я вырос, значит — нельзя.
Холодком пробрало панну сотникову от слов этих.
V
— Пан Ондрий! — донеслось из-за стены. — Дурья твоя башка! Куды чортопхайку с верхом грузишь?!
— Га?
— Ото ж! Не довезем ведь!
— Та довезем, пане сотник… тут же всем: и вам, и нам, и жиду маленькую торбочку…
Денница взахлеб, по-детски расхохотался.
Просиял лицом.
— Насмехаешься? — с притворной обидой спросила Ярина. — Хихоньки строишь? А батька прав: через Рубежи эти, да на повозке груженой…
И замолчала.
Смотреть стала: как юноша в лиловом плаще опрокинулся навзничь, в мокрую траву, как ногами от восторга задрыгал. Точно так же, как у речки — во-он, у дальних кустов! — ликовал по-щенячьи трехлетний мальчишка Тор, глядя, как маленькая женщина по имени Сале плетет из вьюнков «попону для ящерки».
Весело им, недорослям… детская память короткая.
Подумала, и ясно стало: глупость подумала.
— Это для вас теперь не Рубежи, — отсмеявшись, сказал Денница, вытирая глаза. — Это так…
Он поискал слово.
Нашел.
— Пленочки это, Несущая Мир. Пленочки, и ничего больше.
— Для вас? — Ярина вскинула брови.
Он поправился:
— Для нас. Для нас всех.
VI
Ярина толкнула его, присевшего на корточки, в грудь.
Нет, не опрокинула.
Так и остался сидеть, улыбаясь.
— Богатырь! — девушка еле сдерживалась, чтоб не ответить улыбкой на улыбку. — Вернемся в Валки, отец тебя в реестр запишет! Будешь справным черкасом… Горелку пить можешь?
— Могу, — ответил он.
— А шаблей рубать?
— И шаблей могу…
— А Богу молиться?
— Молиться? — спросил он. — Как это: молиться?
Не сразу и нашлась Ярина, что ответить.
— Ну, молиться! вот глупый! Ты Ему: отче наш, иже еси…
Он понял.
— Разговаривать? Да, Несущая Мир? Теперь — могу.
VII
— А девок любить можешь?
Невпопад спросила. Только чтоб от дурного разговора убежать.
И сама захлебнулась: о чем спросила, курица?!
Он кивнул.
В глаза заглянул: увидела ли?
— А что ты еще можешь, Несущий Свет?
Само вырвалось, мимо воли.
VIII
— Могу я избавить весь мир от суда с того дня, когда я был сотворен, до нынешнего. А если отец мой со мной — со дня, когда был сотворен мир, до нынешнего…
Денница встал.
Твердо глянул в лазурь над головой.
— А если будут товарищи наши с нами, то от дня сотворения мира до конца времен.
IX
Радуга выгибалась над близкой речкой.
Просто — радуга.
После дождя.
Март 1998 — март 1999 г.г.
ТЕЗАУРУС
или же
ТОЛКОВНИК СЛОВ
абшид — отставка (абшидный — оставной)
байстрюк — незаконнорожденный, ублюдок
балабус — хулиган
банация — наказание
бовдур — придурок
ведьмач — я это, люди добрые! вроде как пан комиссар над тутошней нечистью…
волоцюга — бродяга
вудка — водка (а горелка?! а пейсаховка?! эх, да что там…)
гайдамаки — разбойники (и что в них паны-щелкоперы доброго сыскали?)
гаковница — помесь ружья с пушкой; имела крюк (гак) для стаскивания всадника с седла
гаплык — конец всему
гармата — пушка
гвалт — шум, крик (сгвалтовать — изнасиловать, опозорить)
гематрия — числовое значение слова, имеет мистическое толкование
гилгулим — круговорот душ как частиц души Первого Адама, расколотой грехом; их полное либо частичное воплощение в тела для дальнейшего развития и воссоединения
глузд — здравый смысл
гой — не-иудей (ср. «Ой ты гой еси, добрый молодец…»)
гойдалка — качель
голота — чернь
гратулюю — выказываю почет
