— Пане сотник! пане… сотник…
Ударило сзади в уши.
— Пане… вниз… вниз погляньте!…
Или ополоумел есаул? Да кой же дурень в скачке под ноги коню смотрит?
— Вни-и-и-и-з!… пане…
Не удержался Логин; глянул. Поверил боевому товарищу. Пресвятая Богородица, угодники боженькины, сковородки дьявольские! — не зря горланил удалой Шмалько. Нет дороги под копытами-колесами. Была да сплыла.
Небо вместо дороги.
Облака взамен щебня.
Вон птичка летит; чирикает.
— Вре-ошь!
Небо так небо. Не пекло, и на том спасибо.
— Вре-ошь!
Небо так небо. Не пекло, и на том спасибо. И снова обидела плеть коня кровного. А за спиной гул, вой, бьются небеса в лихоманке — друзья верные не отстают от сотника Логина.
Небо так небо.
Достанем.
А чорт весь кипенью серной брызжет, искры на нем дыбом, зарницы по спине плащом хлещут — умаялся. Видать, несладко синь высокую драть, убегаючи. Вон, аж спотыкаться стал.
И сладко так стало сотнику Логину, что мед пред той сладостью — горечь полынная.
Налево свернул беглец — и черкасы налево. Направо свернул — и черкасы направо. А внизу метушня, гвалт; внизу — замок сам собой вырос, от земли до неба, шпилями ясну солнышку стусаны дает.
Рванул чорт по воздусям кругом замка.
И черкасы — кругом.
— Вре-ошь!…
— Пане сотнику… вни-из!…
Смотрит Логин по-новой через плечо: у подножья замка (замка? города? крепости?! Спас Нерукотворный, просвети!) — людишек тьма. Штурмом стены берут. Сперва показалось: и хлопцы-реестровцы, что под чудной Катеринослав убегли, за землю против Мацапур биться, там. Вон, на холме — Свербигуз маячит, дерет глотку, надрывается. Или не Свербигуз?… кто разберет?! Зато хитрые махинии — кулеметы — справно трещат, заливисто.
А вон и гармата бахнула.
Снуют людишки. Шебуршат. Вверх не смотрят. Нет им дела до чорта беглого, нет дела до черкасов в небесах.
Заняты людишки делом.
Ну и трясця ихней матери!… нехай.
На второй круг чорт завернул. И черкасы — на второй.
— Мы возьмем замок! — прогремело от земли. — Мы разрушим это дьявольское капище!
Аж зажмурился Логин — в глаза ударил свет. Невыносимо яркий, ярче солнца, ярче всего, что доводилось видеть. На миг замок исчез, окутавшись белым, жарким сиянием. Это продолжалось недолго, белый огонь начал тускнеть, превращаясь в малиновое пламя. Огненная стена выросла на склоне, ее языки потянулись ниже, свечками вспыхнули растущие у подножия стен кусты…
— Не верьте дьявольскому обману! — встало над пожарищем. — Молитесь, дети мои!
Это правильно, отметил сотник про себя. Это он верно, молитва завсегда душу согреет. Отче наш, иже еси на небеси… и насчет обмана диавольского — тоже правильно. Не поверим. Ни за кисет червонцев, ни за пампушки с чесноком не поверим. Уразумел, чортяка?
Чортяка уразумел.
Укрылся паром радужным да скрежетом зубовным; на третий круг пошел. Дался ему, поганцу, сей химерный замок!
И черкасы — на третий.
Только и успел заметить сотник Логин: вместо людского моря — иное море у подножья плещет. Ходит волнами, играет белыми барашками. Западная башня совсем рядом оказалась: протяни руку — до зубца дотянешься! Площадка на вершине хранит следы пожарища: черные угли, черная копоть на камне, белесый пепел. И девка у края стоит: носатая, косолапая, страшней Судного дня. Хмурится девка: видать, замуж не берут.
Ну и хмурься! — кому ты такая надобна, потвора?!
Змий Огненный с шабаша на Лысой горе, и то побрезгует…
Сам себя проклял сотник Логин за думы глупые. Ведь знал же: на сей Околице беду накликать — пустая забавка! Подумай сдуру, словцо камешком оброни — свершилось. Вон чорт взапуски тикает, а вон Змий летит. Крылья шипастые раскинул, пасть вполнеба распахнул, вот-вот проглотит.
— Забреха! Гром! Чортопхайку! чортопхайку разворачивайте, сучьи дети!
И ударил кулемет дареный по Змию.
Распорол небеса треском. Присмотрелся Логин Загаржецкий, прислушался: летит, проклятый, хоть бы хны ему, ироду! — летит к башне с девкой, да еще и пламенем вовсю пыхает, будто черкас записной люльку смалит.
Песню орет, змеина:
— Знал я и бога, и чорта,
Был я и чортом, и богом!
Спрячь за высоким забором девчонку —
Выкраду вместе с забором!…
Ну и хай тебе грець! — кради на здоровье.
Мы хоть Господа-Бога покамест не встречали, а с чортом привелось… тоже, значит, не голота бесштанная!
Тут замок вроде пониже стал. И море куда-то схлынуло. Луга, поля; рощица жиденькая поодаль. Небо черным сделалось, звезды злые, моргают от недосыпа. А на донжоне замковом народу поприбавилось: тут тебе и девка, тут тебе и баба, тут тебе и…
— Хведир! Яринка!
Не углядел сотник Логин, как беглый чортяка в окошко витражное завернул. Так и влетели следом: сотник с есаулом конные, Забреха с Громом — со всех четырех колес.
Пал чорт об пол каменный — и сгинул, только смолой в стороны брызнуло.
А Забреха, оказывается, все Змия достать норовил.
Все шарашил вслед из кулемета.
Так что стенам в зале крепко досталось.
Сале Кеваль, прозванная Куколкой
…Они замешкались. Все. И первым опомнился никто иной, как консул Юдка. Дернулся, выгнулся мартовским котом, с губ его слетело Имя Дин — и Тени разом отступили.
Сале, пожалуй, могла бы и сама это проделать, но опоздала.
Вот он, Денница, лежит на каменных плитах и, кажется, не дышит. Неужели — конец?!
— Сейчас, сейчас… — рыжий пламень бороды глушит бормотанье консула. — Ой, Проводник, давай-ка вместе! уходит ведь!
Он уже склонился над мальчишкой, который сейчас больше похож на призрак, чем на живого… человека? Водит над ним руками, сплетает Имена в хитрую вязь, не давая измученному Деннице уйти до конца, раствориться во Внешнем Свете. Сале торопливо падает рядом, больно ударившись коленями; хватает край эфирного кокона, пеленает обмякшее тельце. О себе думать некогда: вся сила, что есть, щедро льется в ребенка. Не так уж много той силы у Сале Кеваль, но остановить, задержать, не позволить уйти — хватит с лихвой.
А не хватит — на консульские Имена плечом обопрется.
— Братик! братик, не помирай!…
Вокруг бестолково мечется чумак. Знал бы как, помог бы, но не знает. Оттого и слюной брызжет, руками машет, того и гляди, зашибет.
— Сюда иди! ко мне! — властно приказывает женщина. — Ладонь, ладонь на грудь клади! Да не мне, придурок! — брату! Вот так. Вытащим мы твоего братика, кончай орать!
Лицо чумака наливается восковым глянцем; не лицо — снятые сливки. Но ладонь с младенческой груди, против сердца, убрать не спешит. Ничего, парень здоровый, от него не убудет. Потом вином отпоим… красным, трехлетним…
— Хведир, ты б помог панне сотниковой вниз спуститься, — консул наконец разгибает спину и поднимается на ноги.
— Под пули? — мрачно огрызается бурсак, блестя окулярами. — Раскомандовался, душегуб?! Гляди, из пистоля стрелю!
— Не хочешь, как хочешь, — Юдка на удивление покладист. — То-то сотник Логин обрадуется: прибыл в гости, а писарчук Хведир от отца родную дочку прячет! Как мыслишь, чем наградит?
Ответа он не ждет.
Ответ написан на лице бурсака.
Ответ написан на лице бурсака.
* * *
В зале горели факелы и редкие свечи — освещая исковерканные пулями стены и окна, скалящиеся осколками выбитых стекол. Посреди зала, прямо на руинах, что были совсем недавно роскошью обеденного стола, красовалась здоровенная бричка. Похабно торчал, задранный вверх, ребристый ствол незнакомого оружия. В углу фыркали, били копытом насмерть перепуганные кони, которых распрячь-то успели, а вот вывести из зала во двор — нет.
