Не до того сейчас было сотнику Логину и его черкасам! Радостно гогоча, обнимались они с братьями Енохами, лупили друг дружку по плечам, аж пыль столбом! А сам сотник дочку свою на руки подхватил — да так и закружился волчком по зале, вокруг брички, еще больше пугая лошадей!
Сале даже завидно стало: вот ведь радость у людей! И плевать им, что земле под ногами, небу над головой считанные дни, если не часы, жить осталось. Скажи им сейчас тот каторжник в терновом венце, который у веселого Стася на стене вверх ногами висел, что вот допляшут, дорадуются, и пожалуйте на последний суд — в лицо ведь рассмеются…
«А ведь я когда-то тоже умела так. Забыть обо всем, и — головой в омут, когда есть только «здесь» и «сейчас», только ты и он, когда сбывается небывалое, когда — вольному воля… Неужели это и впрямь была я?! Неужели это возможно снова? Хоть на миг! на малую чуточку!…»
«А ты как думала? — ответила та, что таилась внутри Куколки. — Или даже на краю бездны станешь лгать и притворяться?! Игры закончились, сестра. Время нарушать запреты. Время жить, жить и умирать. Но — самой собой! Поняла, глупая?!»
И Сале молча кивнула.
Кокон трещал по швам. Куколка стремительно превращалась в бабочку. Еще немного — и…
— Ярина! Яринка моя! Живая! — орал во всю глотку между тем счастливый Логин. — А я, старый дурень, уж думал — ты с боженькиного рая за нами явилась! Так это тебя нам за спасение душ христианских благодарить да славить надо?!
— Не ее, — голос консула Юдки разом отрезвил всех. — В первую голову вот их двоих славьте. И не скупитесь, панове: им любая слава мала…
Юдка бережно опустил Денницу на скамью, вытер пот с детского лба, и только тут до Сале Кеваль дошло, что черкасы попросту НЕ ВИДЯТ беспамятного мальчишку! Да и только ли его?
На этот раз она опередила консула.
Тени вновь отшатнулись прочь — и всем явилось: распростерт на полу длинный, нескладный каф-Малах, Блудный Ангел, исчезник из Гонтова Яра. А рядом, на скамье: чудной мальчишка в ореоле из тумана сизого.
Отец и сын.
— Вот им, панове, в ножки кланяйтесь. Себя не пожалели, а вас, добродии, за шкирку выволокли!…
— Померли, никак? — шепотом осведомился один из черкасов, с головы до ног обвешанный взрывными зарядами.
«Бомбами» — вспомнила женщина нужное слово.
— Живы, Дмитро, живы… Но близко к краю прошлись, не сглазить бы! Пуп надорвали за ваше здоровьице. Гнить бы вам, панове, на Околице, до скончания веков, аминь… Ну и мы с панной Яринкой подсобили самую малость.
«Самую!… малость…» — гулко ударило эхом в стены. Пошло метаться по углам. И услышали люди в душах своих тайное шептанье:
«Видел я сынов восхожденья, и мало их. Если их тысяча — я и сын мой из них. Если их сто — я и сын мой из них. Если двое их — это я и сын мой.»
Услышали и ответное:
«Могу я избавить весь мир от суда с того дня, когда я был сотворен, до нынешнего.
«
Услышали и ответное:
«Могу я избавить весь мир от суда с того дня, когда я был сотворен, до нынешнего. А если отец мой со мной — со дня, когда был сотворен мир, до нынешнего. А если будут товарищи наши с нами — от дня сотворения мира до конца времен…»
Первым молча поклонился, сняв косматую папаху, тот самый черкас, что «Померли?…» спрашивал. Следом и остальные стали кланяться. А сотник Логин стоял-стоял, да и ударил шапкой об пол.
Плюнул в сердцах:
— Дожил! За дочку душу продал, хлопцев растерял, будто лузгу жеваную, слово черкасское ногами топтал! — а теперь еще чортова семейка да жид-капосник с того света вытащили!
И захохотал Логин Загаржецкий, сотник валковский. Так захохотал, что частые слезы из глаз брызнули. Через минуту хохотали уже все — и черкасы, и консул Юдка, и даже Сале не удержалась.
Один только чумак Гринь испуганно примостился на краешке скамьи. Сидел рядом с беспамятным братцем, вовсю таращился на творящееся в зале беспутство.
Не знал: радоваться? горевать ли?
— Так что ж мне теперь: тебя, Юдка, к себе в сотню есаулом брать? К Шмальку в друзяки?! А чортячий кагал — не иначе как в хорунжие?! — выдавил сквозь смех Логин. — То-то славное войско выйдет! Все турки кто со страху, кто со смеху передохнут!
— В есаулы! славно! — ухмыляясь в ответ, консул то гордо подбоченивался, то закладывал большие пальцы за отвороты жупана. — У Мацапуры-Коложанского сотником надворным был; у тебя, пан Логин, есаулом стану! Сала наемся, горелки напьюся, с девкой налюблюся — и в народные комиссары!
— В кого? в кого, иродово племя?!
— Ну, в митрополиты! А что мне таки терять, кроме своих пейсов?
— Владыко Юдка!
— Хо-хо-хо!
— А-ха-ха!
Наконец все отсмеялись. Только есаул Шмалько еще время от времени всхрюкивал, утирая слезу — никак угомониться не мог.
Видать, жид в митрополичьей ризе мерещился.
На коне, с девкой.
— Ладно, хлопцы, гоните табун на двор. Эй, донечка! — тут у вас другой стол найдется?
— Всенепременно! — вылез вперед довольно улыбающийся Теодор-Хведир.
— А горелка с доброй закусью?
— А як же! — в тон ему откликнулся Мыкола Енох.
— Ну то тащите, хлопцы, та давайте вечерять! — сотник взял себя в руки, разом став серьезным. — Расскажете, что тут у вас…
Взгляд сотника, лучась неподдельной, червонной любовью, мазнул по собравшимся вокруг людям. Родным, верным; своим. Хоть и в чужой земле, хоть и на самом краешке обрыва, а все едино — свои. Задержался на теле бесчувственного каф-Малаха. Того насмешника, за кем гнались лихие черкасы в небесах круг за кругом — а выходит, что и не гнались, а верхом на этом, черном, скакали, будто хлопец голопузый на конячке. Дальше взгляд двинулся — вот разнопалый мальчишка, что плясал в небе рядом с Яринкой, «Батька!» с панной сотниковой на два голоса кричал…
Уперся взгляд в консула Юдку.
Закаменел.
А как был теплым, так теплым и остался.
— Цацка, — вдруг сказал-спросил Логин, и брови его поползли на необъятный лоб. — Слышь, есаул пейсатый? — цацка-то твоя златая…
— Не моя, — ответил Юдка.
— Ну, Панькова… или этого, героя драного…
— И не ихняя.
Вот его цацка.
Еще раз посмотрел сотник на каф-Малаха.
Еще раз — на консула.
— Так вроде оса там раньше сидела?… в цацке-то?!
Сале вздрогнула: показалось, вьюга за шиворот ледяной крупы сыпанула. Не вьюга — память.
Разом встало:
Судорожный взмах — и драгоценная искорка, кувыркаясь, полетела в снежную пелену.
— Батька! Лети… лети, батька!
Визг проклятого ребенка слился с порывом ветра. Проморгавшись, Сале увидела рядом с собой героя Рио — тоже в седле. Князь не ошибся в выборе: сдерживая пляшущего жеребца, герой показывал женщине пойманный на лету медальон.
Тот, что урод-дитя все время таскал на шее, заходясь истошным воем, едва кто-нибудь хотел посмотреть цацку или, упаси небеса, потрогать.
Сокровище, понимаешь…
…Но ведь там, внутри, действительно была золотая оса?!
Сале вгляделась, отметив мимоходом: консул тоже пристально рассматривает медальон, закусив прядь бороды.
Никакой осы внутри не было.
Ни золотой, ни медной, ни живой полосатой злюки с жалом наперевес.
Сгинула.
— Ишь ты, — невпопад буркнул Логин, и повторил еще раз:
— Ишь ты…
Чортов ублюдок, младший сын вдовы Киричихи
Батька думает, что он огрызок.
* * *
А я ему говорю, что в огрызке — семечки. Надо только закопать их в грязь. Весной. И тогда вырастет новое дерево. Если не верит, пусть спросит у братика. Братик говорил, что всегда так. Останется от кого огрызок — его в грязь закапывают. Песнями разными поливают. Слезами. Чтобы дерево до самого неба выросло.
