* * *
Последнего — восьмого — сердюка она убила уже на ступенях, ведущих во двор. Резв был мужик и неглуп — первым понял, что безумную голую девку ни шабли, ни пики не берут. Схватил ключи, всю связку — прямо в зубы — и как раз успел дверь, железом окованную, отпереть, когда Яринина рука легла ему на ворот.
Не дрался, даже о жизни не просил. И страха в глазах не было — одно изумление. Так и умер с шеей сломанной — удивляясь.
Ярина глубоко вдохнула теплый летний воздух, усмехнулась, сорвала с плеч мертвеца черный плащ. Почти впору — и совсем как тот, в котором она по небу летала.
В подземелье — тихо. А кровь замоют, да падаль уберут — еще краше будет. А что снаружи? Лестница, двор, а там, если помнится, уже и кнежьи палаты.
Гостью примешь ли, кнеж Сагорский?
Солнце ударило в глаза, но девушка даже не зажмурилась. Шла ровно, не оглядываясь. Кто-то подскочил, заглянул в лицо, отбежал…
— Хватайте! Хватайте девку!
Запоздалый крик ударил сзади, но Ярина даже головы не повернула. Двор людьми полон, паны и пани, все в шелках да аксамите. На ассамблею собрались, что ли? Не рановато?
Ну, раз собрались — будет вам ассамблея!
— Держите ее!
Перехватила чью-то шаблю, легко, не глядя, переломила, отбросила в сторону. Рука нащупала горло, теплое, потное…
— Ведьма! Ведьма! Стреляйте!
И словно в ответ — дружный крик. Паны и пани в пышных нарядах суетились, отбегали в сторону…
Почуяли!
Тяжелая стрела пробила плащ, скользнула по телу, и царапины не оставив. Ярина только бровью двинула. Не ожидали? Она оглядела быстро пустеющий двор. Три входа, у двух пусто, возле третьего — сердюки в латах. Эге, панове, уж не там ли ваш кнеж пребывать изволит?
На пики и внимания не обратила. Расступились пики.
— Господа! Железо! Ее железо не берет!
И шабли опустились. Ярина даже думать не стала — отчего.
— Господа! Это не девка! Это Глиняный Шакал! Шакал!
Вопль ударил в уши. Ярина поморщилась, поймала орущего за ворот, легко отбросила на ровные каменные плиты.
— Глиняный Шакал! Бежим!
— Бежи-и-и-им!
Панна сотникова только скривилась.
Хороши вояки! Да будь она хоть Железным Волком, гоже ли бежать? Умри, а пост не оставь! Да сотня черкасов все это царство-государство за неделю узлом завяжет и в торбу седельную кинет!
У входа блеснула сталь. Ярина всмотрелась. Эге, не все тут труса празднуют! Вон, столпились, мечи свои немецкие выставили.
А руки-то дрожат, панове!
И ладно! Чем гуще трава — тем слаще косить!
Дверь, за дверью лестница-сходы, мрамором блестит, ковром красным покрыта.
Туда?
Туда!
В гости!
И она шла.
Худая плосконосая Смерть в черном плаще — страшная, окровавленная, беспощадная. Искалеченная семнадцатилетняя девушка, мечтавшая о жизни, а ставшая Гибелью.
Шла.
По трупам.
Порог, лестница — широкая, бесконечная, в ворсе ковра тонут босые ноги.
…Трое в темном аксамите. На головах — венцы медные, в руках — не поймешь: не шабли, не шпаги. И не мечи даже. В глазах — глухой ужас.
— Рассыпься! Рассыпься!
Даже не улыбнулась Ярина-Смерть. Отбила ладонью бессильную сталь, протянула руку…
— Рассыпься! А-а-а-ай!
Двое не соблюли чести — вниз по лестнице покатились, венцы медные теряя. Третий остался — глядел, не мигая, пока жив был. Недолго глаза пялил, пан зацный!
Выше!
А вот и еще один — в черном железе, с тоже с венцом — серебряным. Щит выставил — один венец виден.
…Пробила рука щит.
Мучить, на куски рвать, как тех, в подземелье, не стала — натешилась. Просто сжала пальцы на горле. Треснул металл доспеха — и позвонки хрустнули.
— Князя! Князя спасайте!
Крик долетел, отразился от гулких сводов. Покачала головой Ярина-Смерть. Поздно, панове, ой, поздно! То раньше спасать требовалось — когда его мосць Сагорский беззащитную девку плетьми полосовал да ублюдкам своим сильничать велел!
Теперь — поздно!
Коридор — широкий, словно зала. Парсуны на стенах, канделябры ярым золотом сверкают. Эге, а это кто? Никак Гринь? Ну, здоров будь, иуда! Помнишь Калайденцы, хлопец?
Или забыл?
Белыми были глаза чумака Кириченки, байстрюкова брата. Не на нее смотрел, не в сторону — в себя. И шаблю не вынул — стоял, белыми глазами светил. А как подошла Смерть, шевельнулись бескровные губы.
— Убей, Ярина Логиновна! Освободи! Мочи нет!
И опустилась рука. То ли вспомнила Смерть, как чумак хворую девку на закорках волок да травами отхаживал, то ли не пустило что-то…
…Словно донеслось из бесконечной дали, из-под самых холодных звезд:
— Не надо! Не надо, Несущая Мир!…
Прошла мимо. Отвернулась. И услышала тихое, безнадежное:
— Освободи! Все одно — жизни не будет!
Улыбнулась Ярина-Смерть треснувшими, кровью текущими губами. Эх, хлопче, у тебя ли одного?
Улыбнулась — забыла.
Коридор, на парсунах — паны пышные в шелках да аксамите. На всех — венцы золотые, руки — на крыжах, кто-то меч вынул…
А не сойдете ли с парсун, панове?
Молчат!
Чуют!
У дверей двустворных, белых, с накладными золотыми штуками, ее ждали. Не стража, не паны с венцами — старый знакомый.
Не стража, не паны с венцами — старый знакомый. Нос из морщин торчит, худая ручонка вперед тянется…
И ты тут, гриб-поганка? Ай, славно!
Дрожала чаклунская рука, воздух знаками черкала. И губы дрожали, молитву творя. Или не молитву. Кто ведает, какого беса кликал поганый старик?
— …Пятым небом золотым, и шестым — смарагдовым, и седьмым — белого огня!…
Словно ветерком повеяло — легким, прохладным. Повеяло — да отпустило.
— Ну что, колдун, помогли тебе твои бесы? Или опять иголку достанешь?
Хрустнула ручонка, дернулась челюсть. Поморщилась Смерть гадливо, сжала пальцы…
Утробный вой смолк, стоном сменился. А после и стон затих. Язык оторванный кровавой пиявкой о белый мрамор шлепнулся. Полетели красные брызги.
— А вот тебе моя виза, кат! Заждались тебя в пекле!
Переступила через дергавшееся последней мукой тело, легко тронула дверь.
— То открывай, кнеже!
Зала — не зала, но и, считай, не горница. Большая, круглая, окна высокие, стекла в свинцовых переплетах. У стен — цветастые штандарты, на стенах — зброя каменьями светит.
Кнежа узнала сразу, хоть и видела однажды — когда ее, по рукам да ногам связанную, в подземелье волокли. Рядом с паном Мацапурою стоял тогда кнеж. Стоял, на нее брезгливо косился.
Со свиданьицем, ваша милость! Не побрезгуешь ли теперь?
У высокого кресла встречал ее кнеж. На том кресле — венец золотой, и на кнежском красном плаще тоже венец — парчой заткан.
И красным пламенем горел камень на тяжелом перстне. Горел, подмигивал.
— Ну, добридень, ясно утречко!
Не спешила Ярина-Смерть. Посмотреть хотела. Потешиться. Как те, что ее тело терзали.
Рад ли гостье, кнеж?
Не было страха в черных глазах кнежа Сагорского. Только лицо белым стало, да пальцы дрогнули, прежде чем на крыж меча лечь.
— Нам надо поговорить… побеседовать, господа Загаржецка!
Весел был смех панны сотниковой.
— Ой, надо, ваша милость! Ой, надо!
И вновь не дрогнул кнеж. Твердо смотрел.
— Вы совершаете ошибку, госпожа Загаржецка. Вы — марионетка… кукла… орудие в чужих руках. Если вы еще человек — остановитесь!
Покачала головой Ярина-Смерть. Ближе шагнула. Сжались белые пальцы на крыже, но не вынул меча кнеж Сагорский. Лишь двинул пальцем, камня красного на перстне коснулся.
И вновь вспыхнул камень кровавым светом. Вспыхнул, подмигнул.
