— Убьете? — тихо спросил Гринь.
Дьяк поморщился:
— Не зыркай… тоже, поди, не звери. Сказано — эк-зор-цизм!
Слово было нехорошее. Каленым железом веяло от слова, железной цепью да горючим костром.
Гринь молчал.
— Что смотришь, чумак? Люди собрались… давай, неси чертененка.
— Брат он мне, — сказал Гринь и сам подивился своим словам.
Дьяк разинул рот:
— Что-о?!
Гринь молчал, испугавшись.
— Ты, чумак… ты смотри. Дело серьезное. Коли недород случится — тогда уж бесененка жечь поздно будет… Дождешься, что хату тебе подпалят. Вместе со всем… Слышишь?
Гринь сглотнул:
— Никак угрожаете мне?
— Дурень, — дьяк сплюнул. — Дурень, дурень… Дурень! Грозить тебе… Против села пойдешь? Против совести пойдешь? Твой же батька в могиле перевернется… хоть и так уже, поди, переворачивается… Дурень!
Народ в конце улицы переговаривался все громче. Подступал ближе — Гринь увидел среди соседей уже и Касьяна, и Касьянового отца, который о чем-то толковал с отцом Оксаны.
— Подумать надо, — сказал Гринь шепотом.
— Думай, — неожиданно легко согласился дьяк. — Знаю, хлопец ты умный, и придумаешь хорошо. Как придумаешь, приходи. А не то, гляди, сами к тебе придем.
Гринь повернулся и ушел в дом — не попрощавшись, против вежливости, не поклонившись людям.
Ему смотрели вслед.
…Брат.
Гринь всегда был старший, самый старший, братишки ковыляли по двору, сестра орала в корзине, родителей не было весь день, надо было качать и баюкать, до хрипу орать колыбельные, вытаскивать неслухов из собачьей будки, вытирать сопли, лупить хворостиной, снова вытирать сопли, утешать… В сердцах отлупив меньшого братишку, Гринь уже через несколько минут раскаивался, ему жаль становилось маленького, ревущего и несчастного, он с трудом поднимал брата на руки, тот обхватывал его за шею и тыкался мокрой мордочкой в щеку.
А вот сестру Гринь не любил. Она всегда орала и мешала спать, и выплевывала «куклу», едва Гринь пытался заткнуть ей рот. «Люли-люли!» — выкрикивал он и качал колыбель так, что дите едва не вываливалось наружу. «Люли-люли… Замолчи, а то задушу!»
Потом все забылось. И вспомнилось в тот день, когда сестру хоронили — она первая не выдержала голода, с малолетства худая была и болезная…
Гринь обнаружил, что стоит посреди комнаты с ребенком на руках. И малыш гукает, пытаясь потрогать Гриня за усы.
И малыш гукает, пытаясь потрогать Гриня за усы. И чертененок теплый, и очень похож на мать, вот если бы только не ручки эти, четырехпалая и шестипалая.
И медальон с золотой осой.
— Люли-люли, прилетели гули… что мне с тобой делать… что мне с тобой делать…
Он ходил и ходил по комнате, раз за разом повторяя свой вопрос, и от частого повторения слова его превратились в лишенные смысла звуки. Младенец не отвечал — пригрелся, заснул у братца на груди; Гринь уложил его в корзину, пристроил сверху вышитый матерью полог.
Долго сидел на лавке, свесив руки между колен.
Потом встал, оделся, взял шапку и пошел к Оксане.
* * *
— Завтра Касьян сватов присылает.
Гриня, против ожидания, пустили в хату. Оксанины сестры шушукались на печи, Оксана стояла в сторонке и ковыряла на печи известку — хотя рано еще, завтра будет ковырять, когда сваты придут.
Гринь присел на уголке стола. Оксанины родители сидели на лавке плечом к плечу — почти одного роста, оба сухощавые, суровые, со складками у бровей.
— Откажите Касьяну, — сказал Гринь.
— С какой радости?
— Сам сватов пришлю.
— Что за горе! — в сердцах сказала Оксанина мать. — Извел девку, истомил… И деньги уже есть… только куда дочь отдавать — в хату, чортом отмеченную?!
— Бесененка выкинь, — тяжело проговорил отец. — Попа позови, пусть покадит и все что надо прочитает. Коли пообещаешь, что завтра же — откажем Касьяну.
Оксана уткнулась в печку лбом. Так и замерла, не глядя ни на кого.
— Обещаешь, чумак? Чтобы завтра же…
Гринь молчал.
— А нет, так убирайся! — внезапно разозлилась Оксанина мать. — Душу тянуть из девки… чтобы ноги твоей не было!
— Он пообещает, — сказала Оксана, и по голосу ее было ясно, что она с трудом сдерживает слезы.
— Молчи, когда старшие говорят! — Оксанин отец опустил на стол кулак, так, что подпрыгнули миски и кринки.
Гринь проглотил слюну.
— Обещаешь? — ласково, почти умоляюще спросила Оксанина мать.
Гринь молчал.
Оксанин отец поднялся с лавки. Широко распахнул дверь; прошелся по хате холодный сквозняк. Указал Гриню на выход:
— Вон.
Гринь не шелохнулся.
— Вон, сучье племя! Ведьмачий сын, чортов пасынок, чтобы духу твоего здесь не было!
Гринь поднялся и вышел.
В спину ему грохнула дверь; пройдя несколько шагов, Гринь наткнулся на поленницу, споткнулся, встал, удивленно глядя перед собой и не понимая, как это можно было промахнуться мимо калитки.
— Гриня…
Оксана выскочила ему вслед. Без свитки, босиком.
— Гринюшка, да что ж ты… да как же ты отказываешься от меня, я тебя из чумаков ждала, молилась, на дорогу ходила, все глаза проглядела! Все думала, как свадьба будет… как в дом к тебе приду… Гриня, не хочу за Касьяна, откажись ты от матери своей ведьмы, от байстрюка чортового, возьми меня за себя, обещал ведь!
— Обещал, — сказал Гринь мертвыми губами.
— Так откажешься от байстрюка?!
Гринь перевел дыхание. Положил руки Оксане на плечи, ей ведь холодно без свитки.
В тот день его выпорол отец, как оказалось, без вины; Гринь сидел в бурьяне под чьим-то забором и ревел в три ручья, не столько от боли, сколько от несправедливости.
В тот день его выпорол отец, как оказалось, без вины; Гринь сидел в бурьяне под чьим-то забором и ревел в три ручья, не столько от боли, сколько от несправедливости. Она подошла — коса до пояса, в стиснутом кулаке, в чистой тряпочке — сокровище.
«А у меня яблоко!»
«Ну и что, — сказал Гринь сквозь слезы, — у нас во дворе целая яблоня стоит!»
«У вас дичка, — засмеялась девочка, — а это яблоко из панского сада.»
И развернула тряпочку. И Гринь вылупил глаза — такого чуда видеть не доводилось, наливное, будто из воска, желто-розовое яблоко в пятнышках веснушек… А запах, запах!
«Ты не реви, — благожелательно сказала маленькая Оксана. — Ты, это самое… Хочешь, дам откусить?»
— Гринюшка… отдай байстрюка.
Он помолчал, слыша, как бьется ее сердце.
— Отда… отдам.
— Обещаешь?
— Обещаю…
— Мама! — Оксана, спотыкаясь, метнулась к дому. — Мама, батька… он обещает!!
Громко, на весь двор, зевнул в своей конуре Серко.
* * *
Значит, судьба.
Значит, судьба тебе такая. Исчезник тебя зачал, мать моя тебя родила, да ты же и убил ее. А теперь все. Свою жизнь загубить, да еще Оксанину — дорого просишь, братишка. Так дорого, что и медальоном золотым не откупишься.
Гринь едва доплелся до дома. Все бродил кругами, оттягивал время, когда войти надо будет, младенцу пеленки поменять да и отнести его, младенца, на расправу, на эк-зор-цизм.
А коли правда, что из-за этого малого новая засуха прийти может?! У кого пять детей — останется один или двое…
Дорого просишь, братишка. Не такая тебе цена. Не понесу тебя никуда. Дам знать дьяку — пусть сам приходит с людьми да и берет. А мне со сватами надо договариваться — чтобы завтра же Оксану засватать, завтра!
Прыть-то поумерь, Касьянка. Не для тебя девка. Вон, бери на выбор: Приська созрела, Секлета, Одарка…
