Крест нательный пропьет-прогуляет, а это добро — никогда!
— Ну, бабы-девки-хлопцы, кого чем обидел, простите! Не поминайте…
Договорить не успел: из курящегося пролома, из киселя чаклунского с воплями полезли люди в латах.
— Гармата! пали! — махнул рукой сотник Логин.
Бахнуло так, что разом заложило уши. Кажется, из тех, кто успел первым сунуться черкасского тела отведать, не уцелел ни один, — но следом уже вовсю ломились другие, топча тела своих же товарищей.
Деловито заворчал кулемет.
Знал чортяка свое дело. Чортову дюжину и положил, пока смолкла диковинная махиния. Сотник уж и рот было открыл: приказ отдать! — но тут в проломе рвануло напоследок, только кровавые ошметки порхнули воробьиной стайкой. Это Гром остатнюю бонбу бросил.
Вот теперь — и правда все.
Праздник.
— Рубай их, хлопцы! В бога-душу-мать!
Пистоль разрядил почти сразу, в чей-то лыцарский шлем с решеткой-забралом. Не спасло забрало лыцаря: ишь, славно рухнул, истукан железный! Еще два-три пистоля выпалили по сторонам — и зазвенела сталь о сталь.
Поначалу в горячке показалось: удержат они пролом, отобьются! Да и то сказать — пролом-то грошовый, больше чем по двое за раз не протиснешься, а тут еще встали: справа сам Логин с есаулом, слева — Мыкола-рубака да жид заговоренный. А посередке чортяка своим протазаном что твой писарь гусиным пером чвиркает. Снаружи гвалт учинили: «Аспидовы Пасынки! Глиняный Шакал, Глиняный Шакал!» — это они чортяку так матерно обзывают. Есаул им в ответ: «Грозилась кума нажить ума! Только суньтесь, ухи свинячьи!» И смех и грех, словно дети малые!
И тогда взвился крик ведьмы:
— Берегись! Они через стены лезут!
Только крикнула — тут ворота и рухнули.
Есаул им в ответ: «Грозилась кума нажить ума! Только суньтесь, ухи свинячьи!» И смех и грех, словно дети малые!
И тогда взвился крик ведьмы:
— Берегись! Они через стены лезут!
Только крикнула — тут ворота и рухнули.
Завертелся дикий смерч по двору замка. Раскидал черкасов в стороны, не пробиться друг к другу — только успевай жать лихую жатву! Руби, сотник! мелькай в самой гуще красным верхом шапки! тешь душеньку на посошок! Пусть икнется любому на свете этом, пусть запомнится: как умеют помирать славные витязи! Гей, черкасы! не выдавайте лучшего цвета вашего войска! время честить встречных-поперечных на все боки!
А пот уж заливает глаза, соленый, боевой пот, крепче горелки, слаще вздоха последнего! бежит ручьем! Не поддавайся, Логин! руби! кто ж тебе спину прикрывает, сотник?!
Чорт!
Ей-Богу, чорт! С протазаном своим.
— Гей, чортяка, прорвемся?!
Узкоглазая морда ухмыляется в ответ, кривит собачьи губы. Расцеловал бы, да некогда! Вокруг на миг становится просторно: латникам кнежским, и тем не по себе стало при виде адской ухмылки.
— Шакал, Шакал!…
Ну и Шакал, ну и Глиняный — так что ж теперь? Поп сказывал, боженька первого Адама тоже из глины лепил…
Ага, попятились?!
Мгновения еще тянутся, краткие мгновения жизни, которой осталось всего ничего, только оглядеться по-быстрому: как там хлопцы? доча? жид с ведьмой?
Живы еще?
Исчезнув куда-то, звуки вдруг возвращаются, наваливаются отовсюду.
— А-а-а-кха-кха! — захлебывается смертный хрип. — С-с-сучары!… Лови!
Оглушительный грохот. Мясной ливень сечет булыжник двора, лязгая обломками доспехов. Что ж ты такое укрыл под самый конец, Дмитро-пушкарь? Правду ведь пророчил: «А меня, пан сотник, хоронить не доведется!» И смеялся еще: нравилась шутка.
Правей правого ты оказался, москаль: нечего теперь хоронить.
— Держись, есаул!
Жида голос. Не спутаешь. Оттуда, где телега перевернутая. Видать, плохи дела у Шмалька, выручать надо.
— Чортяка… слышь, чортяка?…
— Падай, сотник!
То ли вслух крикнул разнопалый, то ли прямо в башку Логину слова впихнул — о такой ли ерунде в смертном бою задумываться? Упал Логин разом, плашмя, только услыхал: взвизгнул над спиной чортов протазан.
Слаще музыки в шинке показалось.
Откатившись в сторонку от дикого ветряка, которым сделался адский побратим, Логин вскочил на ноги. Махнул, не глядя, шаблей по самому настырному, с пикой наперевес, отпугнул — и рванулся туда, где яростно звенели клинки, где слышались забористые жидовские проклятия.
Успел!
Верный есаул лежал у самой телеги: голова в крови, в руке сломанная шабля намертво зажата. А перед ним плясал свой фрэйлехс Юдка Душегубец, да так плясал, что сразу четверо кнежских латников переплясать веселого жида не могли.
Упарились.
Дружков кличут — пускай дружки тоже спляшут.
Ох, пошел вокруг сотник Логин трепака выкаблучивать! ох, гори огнем, подошвы! Свадьба! И мысли не было: зачем спасаю, кого? Есаула? или жида проклятого, Мацапуриного прихвостня?! Небось сам-то жид недолго думал, когда Шмалька-друзяку от смерти собой загородил…
— Живой?
— Нивроку, живой пока! Я таки твой должник, пан сотник! Спас ты сегодня жиду его пейсатую голову!
— А с Ондрием что?
— С есаулом? Дышит! Пан герой здесь случился, вот и приголубил есаула рукоятью по башке.
Кат ейный дорезать было сунулся, да я…
— Пан Рио? Здесь?!
— Нет, у меламеда в хедере!… Берегись!
Крепкая рука Юдки толкнула сотника в грудь. Логин оступился, едва не упал — и в телегу, хищно задрожав от бессилия, впилась длинная стрела с белым оперением.
Досадовала, промахнувшись.
— Ховайся! Лучники на стенах!
— Ну то и все. Гаплык, — спокойно подытожил сотник, присев рядом с Юдкой позади телеги. — Дочку только жалко. Мы-то с тобой что? Мы души пропащие…
— Лэхаим! — непонятно согласился жид.
Глянул Логин краем глаза: знакомая шабля у жида. Та, что сам сотник ему в руки на Околице бросил, а сперва у есаула отобрал. Так по сей час и осталась. Сам-то есаул постеснялся забрать, или решил: опоганили добрый клинок!… рубился Шмалько «клычом» Забрехиным, его и сломал…
Или чуял бывалый черкас: пригодится Душегубцу его невольный подарок?… и впрямь: пригодился. Хотел сотник об том сказать Юдке напоследок, да не успел. Только крякнуло в пересохшем горле по-утиному.
— И жизнь прошла, и не жил вроде, — само вырвалось, вслед за кряканьем. — Эх, встану перед Спасителем, спросит Он: как жил? зачем? а мне и ответить-то нечего…
Рыжая борода пошла ходуном: Юдка ухмылялся, вражий сын.
— Знаете, пане сотник… был в Анатолии один головастый, не сглазить бы, цадик. Зуше по имени. Все как полагается: пейсы, лапсердак, Тора по субботам… Сами понимаете, пан зацный! — как увидишь, сразу хочется в рожу двинуть! Так вот, он сказал однажды: «Когда я предстану перед Небесным Судом, у меня не будут спрашивать: почему я не жил, как Авраам, Ицхак или Иаков? У меня спросят: почему я не жил, как должен был жить Зуше?!»
Аж в носу у сотника от такого засвербило; лютый чих напал.
Сотряслась телега.
И дальние трубы подхватили невпопад: слышите ли? отзоветесь ли?
— То пан сотник видит то же, что и глупый жид? — охрип рядом от изумления Юдка. — Или у жида таки повылазило?!
Логин, еще ничего не понимая, встал на колени, осторожно выглянул из-за колеса.
Противник деловито оттягивался к воротам и к пролому в стене, унося с собой раненых и убитых.
— Отходят… Отступают, пан сотник, не сглазить бы!
Впору было согласиться.
* * *
— Он, этот… пан герой — он Хведира рубить стал. Уж и шаблю выбил, и меч занес, и катюгу своего нового кликнул. Он же без катюги никак не может, гадина! А тут Гринь… чумак. Собой закрыл. Даже шаблю с земли подхватил, хотел в ноги ткнуть — так кат проклятый ловок… чумака вместе с шаблей…
