Молодец, пан надворный сотник! Людей бы побольше — глядишь, и отбились бы. При их-то оружии надо бы факела на стену; и к бойницам — сердюков с рушницами… мало, мало сердюков!… не отстоять…
Это не я!… это не мои мысли! Или мои? Наши? Кажется, я уже с трудом отличаю, где Рио, а где я! Если так пойдет дальше…
— Пан Юдка? Что за гвалт ты учиняешь?!
На миг все застывают.
МЫ оборачиваемся.
У входа в западное крыло, примыкающее к угловой башне, на крыльце стоит пан Мацапура-Коложанский собственной персоной.
Сегодня, в Мертвецкий Велик-день, пан — щеголь. На нем длиннополый кунтуш алого бархата, увенчанный бриллиантовыми пуговицами, каждая — ценой в славную деревеньку, выставленную на торги. Под кунтушом — жупан из синего атласа, подпоясанный таким кушаком, словно пан вознамерился опоясаться радугой. На этом великолепие не заканчивалось: глядите! — пунцовые шаровары, сапоги из блестящего желтого сафьяна, на золотых каблуках…
Ладонь веселый Стась держал на фамильной шабле в разукрашенных ножнах; рукоять сабельную покрывал чехол из шкурки соболя, украшенный хохолком белой цапли.
Впрочем, павлинья пышность одежд меня взволновала куда меньше, чем цепь на груди Мацапуры. Цепь с камнем густым, красным, словно пролитое вино… или кровь. Ветер треплет волосы на непокрытой голове пана Станислава, старательно набивая их колючей снежной крупкой, весь кунтуш в снегу, плечи, рукава; а на цепи, на камне — ни снежинки. Да, я не ошибся: камень — Сосуд. Малый, но от этого ничуть не менее интересный. Вокруг меня слегка вздрагивает, недоуменно моргая, герой Рио; прислушивается к самому себе, и я невольно замираю в изумлении.
Неужели он способен частично улавливать мои вибрации, как я — его?!
Или он на миг увидел все это разноцветье?! А ведь он успел привыкнуть к черно-белому миру…
— То не гвалт, пан Станислав, — хмуро отзывается Юдка, боком привалясь к борту чортопхайки. — То пожар, потоп и переполох впридачу. Логиновские черкасы, как снег на голову… кто ж мог сегодня ждать?! С трех сторон на хутор вломились. Со мной — семеро, и то двое поранены, да вот еще пан Рио, пани Сале и байстрюк голопупый. Остальные, небось, уже в пекле смолой разговляются, кто удрать не успел!
— Ясно… — лицо зацного и моцного пана мгновенно становится мрачнее зимней вьюги, навалившейся на замок. — Как думаешь, сотник, сколько времени у нас?
— Полчаса есть. Пока они дом перешерстят, пока сюда прискачут… Ну а там — сколько замок удержим.
— Людей, говоришь, мало?
— Те, что сказал, да еще трое в карауле у ворот сидели. Я их с караула снял, — вон, ворота запирают, лоботрясы…
— Мало. Ах, мало!… А у Логина?
— Не знаю, пан Станислав. Он, видать, обоз с молодыми чурами покинул, с собой старых реестровцев взял, и то не всех… всех забирать нельзя, мало ли… Ну, еще, пожалуй, сечевиков приписанных. Я бы на его месте всенепременно взял, сечевики в скачке злые. Думается мне, десятка три-четыре есть наверняка, а может, и все пять.
Теперь пан и его надворный сотник говорили вполголоса, чтобы не слышали сердюки, но я позаботился о Рио, чтобы герой случаем не остался в неведении.
Панько, ведьмач, почему ты пожадничал, почему не подал мне еще чуток милостыни?! Стыдно, ох как стыдно…
— Полчаса, говоришь? — задумчиво протянул Мацапура, кусая губы. — А еще полчаса сверх того замок удержишь, сотник?
— Не ручаюсь, пан Станислав. Но постараюсь. Очень постараюсь.
— Ты уж постарайся, мой жид. Ты очень постарайся. Тогда и мы с пани Сале в свою очередь очень постараемся. Глядишь, уйдем, и Логина с носом оставим. А нет… сам понимаешь.
Юдка кивнул, промолчав.
— Тогда командуй. Оборона — на тебе.
— Факелы б на стены надо, — Юдка словно, в свою очередь, прочел наши с Рио мысли. — Одна беда: задует ветром…
Мацапура ухмыльнулся и хлопнул своего надворного сотника по плечу.
Тот аж качнулся.
— Не задует.
Тот аж качнулся.
— Не задует. Мне ли тебя учить, как ветродуя заговаривать?! Ладно, тебе еще силы понадобятся… Сам все сделаю.
И, махнув рукой Сале, он скрылся в дверях. Сале с моим сыном на руках послушно двинулась за паном Мацапурой. Я чуть было не подтолкнул Рио шагнуть следом; но нас задержали.
— Ну вот, пан герой, пришла пора харч отрабатывать, — рыжая бородища Юдки оскалилась белым льдом зубов. — Наверху, я думаю, и без жидов да героев справятся. Или пан — колдун?
Пан не колдун.
Пан следует за надворным сотником, отдающим распоряжения сердюкам.
Пан готов отрабатывать харч.
* * *
Старый, очень старый человек не в духе.
Ругается.
Впрочем, он всегда не в духе; и почти всегда ругается.
— Некогда мне с тобой лясы точить, надоедливое ты существо! — слышу я прямо с порога.
«С порога» — это скорее поэтический образ, нежели правда. Я еще ни разу не переступал порога его жилища — ни приходя, ни удаляясь. Обычно я выхожу из стены или из колонны. Странное дело: чем плотнее внешне материальные предметы этого Сосуда — тем легче мне торить сквозь них путь! Надо будет как-нибудь поинтересоваться…
— Почему? — спрашиваю я, зная: этот вопрос действует на старого рав Элишу, как запах вина — на горького пьяницу.
— Что — «почему», ошибка Святого, благословен Он?! Ну вот, из-за тебя богохульствую… Что — «почему», я тебя спрашиваю?!
Это хорошо.
Теперь уже он меня спрашивает.
Значит, сложилось.
— Да, кстати, тебя можно поздравить? — спохватывается старый, очень старый человек. — Ты уже обзавелся потомством?
Это он просто так. Он и сам прекрасно знает: время не значит ничего, ни для меня, ни для рав Элиши. Для него моя Ярина будет вечно ходить в тягости, и он не доживет до ее разрешения от бремени — только потому, что время для одних идет, для других бежит, а для третьих…
«Что это такое — время?» — спрашивают третьи.
— Глупый, глупый каф-Малах еще не исполнил заповеди «Плодитесь и размножайтесь»! — смеюсь я, до половины утонув в стене. — Зато глупому каф-Малаху хотелось бы знать, как исполняют эту заповедь истинные Существа Служения, громоздя Рубеж на Рубеж!
— Ты совершеннолетний? — в ответ интересуется рав Элиша.
Пожимаю плечами.
— Я так и знал, так и знал…
— Что именно?
— Что ты ждешь от старого, больного человека непристойностей, дабы слушать и гнусно ухмыляться в ответ! Не выйдет! Потому что бейт-Малахи плодятся вполне пристойным (с их точки зрения!) образом… Известно ли тебе, что до тринадцати лет в человеке еще нет души — есть лишь ее зародыш, искорка «нэр-дакик», которая в день совершеннолетия притягивает к себе душу из круговорота «гилгулим», готовую воплотиться для исправления?!
— Да, рав Элиша. Ты однажды говорил мне об этом, а также о том, что изначальное число душ конечно, и поэтому они иногда вынуждены воплощаться частично… но позволь, я спрашивал о другом!
— Он спрашивал! Нет, люди добрые, только послушайте, что говорит этот неудачник! Он спрашивал! А про то, что мир держится на праведниках, на тех цадиках, кто сам того не ведая, служит ответчиком за мир перед Святым, благословен Он — об этом ты не спрашивал?! О том, что большинство праведников с виду отъявленные грешники, как фарисей Савл, любитель кидаться камнями, или рабби Акива, треть жизни проведший в пьянстве и распутстве — об этом ты тоже не спрашивал?!
