Постанывал в углу сверчок. Тихонько так, по-домашнему.
— Слышь, чумак… Ты не молчи.
— А о чем говорить, Ярина Логиновна? Молиться разве что…
— Ну, помолись.
И Гринь принялся читать молитвы, все, которые знал; сперва душе сделалось легче, но потом окончательно сел и без того охрипший голос, и некстати вспомнился отец Гервасий — как он творит «экзорцизмы» над малым невинным ребенком…
— Что замолчал?
— Сейчас… горло прочищу.
Снова смешок.
— Чумак… а ты много по свету ходил? И что видел?
По голосу казалось, что сотникова сейчас заплачет. Гринь проглотил слюну.
Думал, вернется из чумаков в родное село — ребятишки проходу не дадут. Все будут выспрашивать; ан, по-другому сложилось. Ребятишки от Гриня, как от нечистой силы, зато Ярина Логиновна, гляди ж ты, интересуется.
Тошно сотниковой. Все уже понимает — но вслух сказать боится. Страшно.
— …А степь, панна Ярина, она как тарелочка круглая. День идешь, два идешь… Иногда татарская шапка над травой замаячит — тогда зброю наготовишь и ждешь, а сердце — как заяц. Но татары не трогали ни разу. Разбойнички — было, а татары…
— А у меня Агметка был, — сказала сотникова ни с того ни с сего. — Берег меня, как дочку. Сам вот лег, а меня уберег… зачем?!
Гриню сделалось душно. Помнил он этого татарина; тогда, в лесу, в засаде… И не в упрек сотникова об Агметке вспомнила — а Гриня словно каленым железом прижгли. Из-за него, предателя!…
— Из-за меня, — шепотом отозвалась сотникова. — Возомнила я, девка, себя великим полководцем!
Постанывал сверчок.
— Я вот что думаю, чумак, — сказала Ярина другим, обычным своим насмешливым голосом. — Пан Мацапура… прости Господи… здесь перед нами был. Оттого они взбеленились, как речь нашу услышали.
Оттого они взбеленились, как речь нашу услышали. Решили, что мы тоже, ну… колдуны!
Колдуны?!
Гринь вспомнил залу в страшном замке, куда привела его, поддерживая под локоть, мертвая мать. Кору на стенах и кровь на полу. Ясно, что колдун, чернокнижник, чортов прихвостень, вот только как же?…
— Панна Ярина, — голос дрогнул. — То, может быть, мы…
— …в пекле?
Слово было сказано; некоторое время стояла тишина, и сверчок примолк, только на голове у Гриня ворочались, поднимаясь торчком, отросшие волосы.
— Нет, панна Ярина. Нет! Я-то понятно, меня, зрадника, пекло так и ждет… А вас-то за что? И всех этих людишек, разве они такие уж грешники?
Вздох.
— Книжка есть такая. Мне Хведир рассказывал… — она запнулась, но овладела собой. — Так вот, там как раз про пекло. И сказано, что перед самым пеклом — ну, перед воротами… Есть местность, где честные нехристи живут. Ну, не грешники они — но не крещеные. В рай не возьмешь — но и в котел не за что. Понимаешь?
Гринь закрыл глаза — все равно разницы никакой. Темень — она и есть темень. Девка-то какая башковитая оказалась. Все сходится — и даже страшилы эти, про которых сотникова, по счастью, не знает.
— А пан Мацапура… — выдохнул Гринь.
— …А он как раз чорт и есть! Едет в самое пекло, ведьму с собой тащит и…
— А братика-то за что?! Дите невинное!
— А я почем знаю? Может, он братика-то отдал уже на воспитание где-нибудь на хуторе, потому как чортов сын, но нагрешить не успел еще. Понимаешь?
— Нет, — сказал Гринь после паузы. — С ним братик. Чую я его. Мы все время разными дорогами ехали, но в одну сторону. Чую.
— Значит, мы тоже в самое пекло едем, — упавшим голосом сказала сотникова.
Помолчали.
— Чумак… а что они с нами эти… делать-то будут? Если мы и так вроде как померли?
Гринь вздохнул:
— У мертвых, панна Ярина, голова не болит и раны не ноют. Живые мы.
Темень понемногу переставала быть густой и непроглядной — обозначились какие-то щели, дыры, а под потолком, похоже, даже оконце.
— Что же нам делать-то, чумак? — видно, Ярина Логиновна долго колебалась, прежде чем так спросить. И совсем уж решилась было молчать — но в последний момент слово вырвалось.
* * *
Допрашивал выборный. И начал с того, что бросил перед собой на стол тяжеленный кожаный кнут — и в пекле, видать, батоги в чести!
Гринь долго объяснял, что для разговора ему надо развязать руки. Развязали, но с опаской — видать, пан Мацапура со спутницей изрядно здесь накуролесили. Затекшие руки сперва не слушались; выборный хмурился и готов был взяться за батог. Наконец Гринь совладел с собой и начал «разговор». Наблюдавшая из угла сотникова то и дело заходилась нервным сдавленным смехом.
Пальцы, приставленные к голове наподобие рогов, означали для допросчика корову, а никак не чорта, зато рожу в кружочках-«окулярах» и выборный, и его подручные узнали сразу. Половина их слов была, вероятно, ругательствами — но одно, повторенное несколько раз, Гринь запомнил и постарался выговорить сам.
Выборный склонил голову к плечу. Довольно кивнул; ободренный Гринь принялся изображать черную ведьму Сало и качать на руках несуществующее дитя. Еще одно слово выучил, означающее, по-видимому, младеня, ребенка.
Выборный глядел недоверчиво. Гринь размахивал руками, повторял непривычные языку слова «злодей» и «ребенок», тыкал пальцем себе в грудь, доказывая, что дитя принадлежит ему, а Мацапура его украл. Выборный, размышляя, указал на сотникову и о чем-то спросил; вероятно, он полагал Ярину Логиновну матерью чортового дитяти, а Гриня — отцом. Сотникова покачала головой и этим все запутала; выборный нахмурился, поднес руки к лицу и пальцами растянул собственные глаза: вот, мол, как выглядел ребенок. Из вас, мол, ни один не похож!
— Объясни ему, что мы не колдуны, — устало попросила Ярина Логиновна.
Легко сказать!
Гринь перевел дыхание. Посмотрел выборному в глаза; скрутил пальцы колечками, изображая «окуляры», несколько раз повторил — «злодей», «злодей». Указал на сотникову; взмахнул воображаемой шаблей, так, что девушка даже отшатнулась. Взмахнул снова; подошел к Ярине и указал выборному на плечо ее, бедро и щиколотку.
— Это ты зачем? — сотникова нахмурилась.
Выборный заинтересовался. Приблизился к девушке — сотникова отстранилась и по-кошачьи блеснула глазами. Выборный, не оборачиваясь, дал знак подручным — те придерживали взвившуюся Ярину, пока выборный без стеснения, но и без излишнего нахальства осматривал зарубцевавшиеся раны.
— Ой-ой-ой, — проговорил он наконец, и прозвучало это совсем по-родному, привычно. — Злодей, злодей!
Подумал, наклоняя голову то к правому плечу, то к левому. Большим пальцем ткнул себя в грудь:
— Митка.
Митька, удивленно подумал Гринь. Надо же! В чортовом пекле какого-то москаля встретил!
* * *
Пан Мацапура со спутницей и младенем прожили в селении ни много ни мало десять дней. Десять, — растопыривал пальцы Митка; задержались поневоле — ведьма в дороге занемогла, да и ребенок расхворался, но что с ними случилась за болезнь, Гринь так и не понял. Местная травница, пользовавшая младенца за золотые Мацапурины монеты, повторила несколько раз подряд, что «дитя» — «хорошо», но глаза у нее при этом бегали, и губы складывались кислым бантиком. Гринь совсем уж уверился, что со здоровьем у братика дело плохо, когда травница, не удержавшись, пояснила свою мысль — растянула пальцами собственные глаза и скорбно пощелкала языком. Чортов ребенок не понравился ей сам по себе — что больной, что здоровый, а все выродок!…
