Герой морщится, отступает в сторону.
Подальше от громогласного Юдки и рвущегося в замок бурана.
— Сотник Логин со своими черкасами, вот кто! Думаешь, не ведаем, что тут у вас за бесчинство творится?! Это ты, Юдка? Зови пана Мацапуру, или сам вели открывать! Если доню мою сей же час выдадите, живую да здоровую — Христом-Богом клянусь, никого не тронем! Даже тебя, жида некрещеного! А пана Мацапуру к полковнику на суд в целости доставим. Без цепей, слово даю. А там уж — как суд решит.
— А что, пан сотник, говоришь, и бумага от полковника у вас имеется? — в вопросе Юдки сквозит неподдельный интерес.
Будто и не подступают к воротам вооруженные черкасы, будто и не предстоит с минуты на минуту Заклятому биться насмерть…
Впрочем, ему не привыкать.
Он себя давным-давно похоронил, ему терять нечего.
— Имеется! Имеется бумага!
— И что таки в той бумаге написано?
— Ты что, издеваешься, клятый жид?! Написано там, что полковник велит пану Мацапуре-Коложанскому немедля к нему в Полтаву явиться для судебного разбирательства! По поводу разбойных действий, имевших место со стороны пана и его людей!
— Разбойных действий? Это каких еще разбойных действий?!
— Ты мне москаля не крути, пейсатая морда! Думаешь, не знаем? Все знаем! И Хведир-писарчук нам все рассказал, и зрадника вашего мы тут прихватили, Гриня-чумака, с невестой его краденой! Знатно вы на свадьбе у девки погуляли, нечего сказать!
— А не брешешь, сотник? Ежели и впрямь не брешешь, может, пан и велит открыть!
Юдка уже издевался в открытую.
Но и у сотника, видать, тоже было на уме нечто свое, потому как, вместо того, чтобы обложить «клятого жида» сверху донизу черкасским загибом, Логин продолжил переговоры.
Но и у сотника, видать, тоже было на уме нечто свое, потому как, вместо того, чтобы обложить «клятого жида» сверху донизу черкасским загибом, Логин продолжил переговоры.
— Я — брехун? Я, боевой сотник, — брехун?! Да я после с твоей спины велю ремней нарезать! Гринь, сучья твоя рожа! Иди, подтверди ему!
— Пан Юдка… пан Юдка, я им всю правду рассказал! И про село, и про Оксану… И про те слова, что вы Ярине Логиновне, дочке пана сотника, через меня, иудину душу, передать велели! Все сказал, как на духу! Сдавались бы вы лучше, пан Юдка, а? Живы б остались… и братик мой… живой бы…
Вьюга играла слабым, заискивающим криком чумака, как кот с мышью.
Попустит, попустит, и снова — лапой…
— Сдаться, говоришь? Ну, то зацному пану, не мне, решать. Ждите. Эй, вы слышите там? — жди-и-ите! Пойду, скажу ему.
— Долго ждать не станем! — рявкнул снизу Логин. — Вышло ваше время, христопродавцы, все как есть вышло! Ежели через три минуты не откроете, да не вернете мне мою Яринку в целости-сохранности — взорвем ворота к чортовой матери, и вашу бесовскую ватагу вщент порубаем!
— А пороха у вас достанет — ворота взорвать? — миролюбиво поинтересовался пан Юдка, меньше всего собиравшийся тащиться к пану Станиславу за ответом.
Ответ Мацапуры он знал заранее.
— Достанет! И не таковских взрывали! — злорадно взвилось откуда-то сбоку.
Логин не замедлил подхватить:
— О! Слыхал?! То беглый москаль-пушкарь, Дмитро Гром, чудодей по минам да подкопам! Он что хошь на воздух подымет: замок, церква, Столп Вавилонский — один бес! Ему ваши ворота разнести — что комара прихлопнуть. Верно вам чумак сказал: кидайте зброю да сдавайтесь… Шмалько, ты куда?!! Стой, старый дурень! Стой!
— Да я, пане сотнику, только погляну, что там у них! Больно той жид храбрый! Мало ли… у меня веревка с гаком-тризубом…
— Да куда, дидька лысого тебе в печенки… Хлопцы, назад! Назад, я сказал!
Все происходит быстрей быстрого.
Над стеной возникает сразу несколько голов в косматых шапках — и тут же справа и слева от нас вьюгу раскалывают огненные вспышки.
Громыхает раз, другой, третий.
Стена чиста.
— Ондрий! Есаул, хай тебе грець! Живой?!
— Та живой я, пан сотник, что старому хрену сделается? А вот Свербигуз пораненый… и Нестеренко… стрелили Нестеренку-то!…
— Нестеренку убили?! Ну, все, вражье семя! Молитесь! Давай, Дмитро!
Замок подпрыгнул. С беззвучным запредельным звоном — упругой волной грохота разом заложило уши — посыпались, разлетаясь осколками, стекла. На месте ворот вспух огненный клубок, вверх взлетела мерзлая земля вперемешку со снегом, обломки дерева…
Мигом позже нам с Рио показалось, что «чудодей по минам да подкопам» зря бахвалился — ворота покосились, но все же остались на месте. Однако в следующее мгновение тяжелые створки с треском распахнулись под напором хлынувших на приступ черкасов, и стало ясно, что беглый Дмитро таки знал свое дело: взрывом ворота приподняло с петель и вырвало из пазов тяжеленный брус, запиравший их изнутри. Сработано было действительно мастерски — другой бы только зря истратил огненное зелье.
Ответный грохот, навстречу казакам ударяют снопы огня — сердюки с установленной у крыльца чортопхайки дали залп из гаковниц.
Из бойниц — беспорядочная пальба.
Кто-то, вскрикнув, падает.
— Вниз, пан Рио. Наш черед.
Мелькают под ногами узкие ступеньки. Надворный сотник по дороге гасит редкие свечи, и в западном крыле воцаряется тьма. Сердюки внизу поспешно запирают тяжелую входную дверь за успевшими заскочить внутрь товарищами — теми, что стреляли из установленных на чортопхайке гаковниц.
— Руби двери!
— Келепы! Келепы давай!
Это снаружи. Приглушенная пальба. Дверь содрогается, но пока держится.
— Сними того, сверху!…
— Станьте по сторонам, чтоб шальной пулей не зацепило, — спокойно распоряжается Юдка. — Они, небось, когда дверь вынесут, сразу палить начнут. А мы погодим, пока они пистоли да булдымки разрядят, и как сунутся — в ответ.
Мы отступаем назад. Становимся за колонну, непонятно зачем установленную прямо посреди широкого холла. Позади нас — лестница на второй этаж. Именно ее нам предстоит держать. И в случае чего — отступать тоже туда. К зале, где сейчас, подобно атакующим черкасам, ломятся в «Багряные Врата» Сале Кеваль и пан Мацапура-Коложанский.
Я уже не пытаюсь разделить, где мои мысли, а где — Рио.
Сейчас они у нас общие.
— У нас в Умани кантор был, — ни с того ни с сего говорит Юдка, глядя в пол. — Кантор Лева… его все так и звали: кантор Лева. В синагоге не пел, жил прямо на кладбище. Все на могиле сына сидел. Или внука, не помню уже… Отец говорил: он Леву, кроме как стариком, и не знал. Дед то же самое говорил. Как похороны, Лева явится, и «кадеш» поет — хочешь, не хочешь, а плачешь. Денег никогда не брал… ему уж после тайком подбрасывали. Наши говорили, его гайдамаки три раза убивали…
— А у меня коллекция была, — невпопад отвечает герой. — Линзы шлифованные… их — сапогом…
— Зачем?
— Низачем. Просто так…
Гулкий удар.
Треск распахивающейся двери.
— Факелы! Хлопцы, факелы запаливай!
Снаружи в холл вслед за снежной пургой врываются, мечутся на ветру блики пламени — кто-то из черкасов успел зажечь факел.
В дверном проеме одна за другой сверкают вспышки, дробно бьют выстрелы; град пуль мечется по стенам, две или три звонко щелкают в колонну, за которой притаились мы.
Пора!
Я отдаю Рио все, что могу, все, что имел и получил от Рудого Панька, с трудом сдерживаясь, чтобы не оставить чуток про запас.
